Глава 4.

Волосы Тарин были украшены ореолом из лавровых листьев, а платье нежно-коричневого цвета переплеталось с зелёными и золотыми цветами. Она оделась так, чтобы подчеркнуть изгибы бёдер и груди, что необычно для фейри, тела которых необычайно худы. Одежда ей идёт, и всё-таки в её расправленных плечах есть что-то новое, что ей, непременно, подходит.

Она — зеркало, отражающее кого-то, кем я могла бы быть, но не являюсь.

— Уже поздно, — неуклюже говорю я, открывая дверь своей комнаты. — Я не ожидала, что кто-то еще не спит.

Уже давненько наступил рассвет. Весь дворец спокоен и, вероятно, будет таким до полудня, когда по залам помчатся пажи и повара зажгут огонь. Придворные встанут с постели гораздо позже, когда темнота полностью опустится на землю.

При всём желании увидеть Тарин, теперь, когда она прямо передо мной, я нервничаю. Она, должно быть, хотела увидеть меня, — может, что-то произошло или ей что-то нужно внезапно.

— Я приходила дважды раньше, — говорит она, заходя за мной в комнату. — Тебя здесь не было. В этот раз я решила подождать, даже если пришлось бы ждать весь день.

Я зажигаю лампы; и хотя на улице светло, в замке комната находится слишком глубоко, чтобы в ней были окна.

— Ты хорошо выглядишь.

Она отмахивается от моей холодной вежливости.

— Мы будем враждовать вечно? Я хочу, чтобы ты одела цветочную корону и танцевала на моей свадьбе. Вивьен приходит из мира смертных для этого. Приведёт Оука. Мадок обещает, что не будет спорить с тобой. Пожалуйста, скажи, что ты придёшь.

Виви приведёт Оука? Я едва сдерживаю стон и задаюсь вопросом, есть ли шанс отговорить её от этого. Может, это так сложно потому, что она моя старшая сестра, и ей трудно воспринимать меня достаточно серьёзно.

Я сажусь на диван, и Тарин делает то же самое.

Я снова думаю о загадке её присутствия здесь. Должна ли я потребовать от неё извинений, или позволить забыть всё так просто, как она явно хочет?

— Хорошо, — сдаюсь я. Я слишком скучала по ней, чтобы рискнуть вновь потерять. Ради того, чтобы мы вновь были как сёстры, я постараюсь забыть, какого это — целовать Локка. Ради себя я постараюсь забыть, что она знала об игре, которую он вёл со мной во время их ухаживаний.

Я буду танцевать на её свадьбе, хотя, боюсь, это будет больше похоже на танцы на ножах.

Она протягивает руку к сумке и вытаскивает мою плюшевую игрушку кота и змеи.

— Вот, — говорит она. — Я не думаю, что ты хотела оставить их в прошлом.

Это — остатки нашей старой смертной жизни, талисманы. Я беру их и прижимаю к груди, как подушку. Прямо сейчас они напоминают мне обо всех слабостях. Заставляют меня чувствовать себя ребёнком, играющим во взрослые игры.

Я немного ненавижу её за то, что она принесла их.

Это напоминание о нашем совместном прошлом — специальное напоминание, как будто она не могла доверить мне вспомнить это самой. Игрушки заставляют меня чувствовать всю свою нервозность и страх, когда я так сильно пытаюсь не чувствовать ничего.

Когда я долго молчу, она продолжает:

— Мадок тоже скучает по тебе. Ты всегда была его любимицей.

Я фыркаю.

— Виви — его наследница. Его первенец. Та, за кем он пришёл в мир смертных. Она его любимица. А если и нет — у него есть ты. Та, кто его не предавала.

— Я не говорю, что ты всё еще его любимица, — смеётся Тарин. — Хотя он и гордился тобой, когда ты переиграла его и посадила Кардана на трон. Даже если это было глупо и неожиданно. Я думала, ты ненавидела Кардана. Думала, мы обе его ненавидели.

— Так и было. — Говорю я, хотя это и не имеет смысла. — И сейчас тоже.

Она странно на меня смотрит:

— Я думала, что ты хотела наказать Кардана за всё ужасное, что он сделал.

Я думаю о его ужасе от собственных желаний, когда я прикоснулась своими губами к его, а кинжал упирался в его горло. Волнующее и ядовитое удовольствие от этого поцелуя. Мне казалось, что я наказываю его, — наказываю и его, и саму себя, одновременно.

Я так сильно его ненавидела.

Тарин замечает все чувства, которые я хочу игнорировать, всё, что мешает мне притворяться.

— Мы заключили соглашение, — говорю я ей, что достаточно близко к истине. — Кардан позволяет мне быть его сенешалем. Чтобы у меня было высокое положение и власть, а Оук был в безопасности. — Я хочу сказать ей всё остальное, но не рискую. Она может сказать Мадоку, или даже Локку. Я не могу поделиться своими секретами, даже чтобы похвастаться.

И я признаю, что отчаянно хочу похвастаться.

— И взамен ты дала ему корону фейри, — Тарин смотрит на меня так, словно поражена моей сделкой. В конце концов, кто я такая, чтобы решать, кто должен сидеть на троне Эльфхейма? Всего лишь смертная девушка.

Мы можем получить власть, только забрав ее.

Вряд ли она знает, насколько я была самонадеянной, совершая всё это. Я украла корону фейри, я хочу сказать ей. Верховный Король, наш старый враг, Кардан, под моей властью. Но, конечно, я не могу рассказать это. Иногда кажется опасным даже думать об этом.

— Нечто подобное, — говорю я вместо этого.

— Должно быть, это тяжёлая работа — быть его сенешалем. — Она оглядывает комнату, и я задумываюсь о том, как видит это она. Я живу в этих комнатах, но у меня нет слуг, если не считать слуг из самого замка, которых я редко пускаю внутрь. Чашка чая стоит на книжной полке, на полу лежат тарелки и блюдца с кожурой фруктов и корками хлеба. Одежда разбросана там, куда я её бросила сразу после того, как сняла. Книги и бумаги лежали на каждой поверхности. — Ты раскручиваешь себя, словно катушку. Что будет, когда нитки закончатся?

— Тогда я буду крутиться больше, — говорю я, продолжая метафору.

— Позволь мне помочь тебе. — Говорит она, сияя.

Мои брови поднимаются:

— Хочешь сплести нить?

Она закатывает глаза.

— О, давай уже. Я могу делать то, на что у тебя нет времени. Я вижу тебя во Дворе. У тебя есть, может, два хороших дублета. Но я могла бы принести тебе некоторые твои старые платья и драгоценности — Мадок не заметит, а даже если и заметит, то не будет возражать.

Фейри всегда отдают друг другу долги за нарушение обещаний и обязательств. Повзрослев, я понимаю теперь, что она предлагает мне — отдачу долга, а не извинения.

— У меня три дублета, — говорю я.

Она поднимает брови.

— Ну, тогда, думаю, тебе больше ничего не нужно.

Я не могу не удивиться тому, что она пришла сейчас, сразу после того, как Локк стал Мастером Пирушек. И раз уж она всё еще живёт в доме Мадока, мне интересно, к каким политическим убеждениями она расположена.

Мне стыдно за эти мысли. Не хочу думать о ней так, как я должна думать обо всех остальных. Она — моя близнец, и я скучала по ней, надеялась, что она придёт, — и вот она пришла.

— Хорошо, — говорю я. — Если хочешь, можешь принести мои старые вещи. Это было бы здорово.

— Хорошо! — Тарин встаёт. — И должна признать, было очень трудно не спросить, откуда ты пришла или как тебя обидели.

Я улыбаюсь — широко и по-настоящему.

Она протягивает руку, чтобы погладить тело плюшевой змеи.

— Я люблю тебя, ты знаешь. Как и мистер Хисс. И никто из нас не хочет остаться позади в твоём прошлом.

— Спокойной ночи, — говорю я ей, и когда она целует мою ушибленную щёку, я крепко её обнимаю.

Как только она ушла, я беру свои мягкие игрушки и сажаю рядом со мной на ковёр.

Раньше они были напоминанием о том, что было до Фейриленда, — время, когда всё было нормально. Когда-то они были утешением для меня. Я долго смотрю на них, а затем одну за другой бросаю в огонь.

Я больше не ребёнок, и мне не нужен комфорт.

…

Как только это сделано, я ставлю перед собой маленькие мерцающие стеклянные флаконы.

Митридатизм — так называется процесс, с помощью которого нужно принимать яд в маленьких дозах, чтобы организм постепенно привыкал к полной дозе. Я начала еще год назад, — как еще один способ исправить мои недостатки.

Но были и побочные эффекты. Глаза сияли слишком ярко. Полумесяцы на ногтях становились голубоватыми, будто бы моя кровь не получала достаточно кислорода. Мой сон странный, полный слишком ярких снов.

Капля кроваво-красной жидкости румяного гриба, который в полной дозе вызывает смертельный паралич. Лепесток «сладкой смерти», сон от которого может длиться сто лет. Дух-ягода, которая заставляет кровь гнаться с сумасшедшей скоростью и вызывает дикость, прежде чем остановить сердце. И кусочек вспоглощающего волшебного плода — фрукта фейри, который затуманивает разумы смертных.

Я чувствую головокружение и тошноту, когда яд попадает в кровь, но мне было бы только хуже, если бы я пропустила дозу. Моё тело привыкло, и теперь оно жаждет того, что должно убивать.

Удачная метафора для некоторых других явлений.

Я едва могу идти, когда добираюсь до постели. При этом слова Балекина всплывают в моей голове: «Я слышал, что для смертных чувство влюблённости очень похоже на чувство страха. Твоё сердце бьётся быстро. Эмоции сильны. Ты становишься легкомысленной, может, у тебя даже кружится голова. Это правда?».

Я не уверена, что сплю, но точно падаю в дремоту.