Глава 15. Каменное проклятие

Днем я наведалась к самому странному и неразговорчивому знакомому в обители Аргоса Светорожденного. Удостоверившись, что поблизости нет стражей, Ио шепнула мне, что мантикору выделили целую палату. Он постепенно шел на поправку, хотя для полноценного выздоровления требовалась еще пара дней. И это несмотря на то, что целительница едва не истощила все свои силы, стремясь скорее излечить боевого фамильяра Аргоса. Мантикор, однако, оказался на редкость свободолюбив. Стоило кому-то из стражей зазеваться, и он вылетел из палаты через открытое окно. Ио волновалась за крылатого зверя, но ни на поляне, ни на опушке леса отыскать его не смогла. Теперь волновалась и я, хоть причину этому и сама до конца не понимала. Тревога и заставила меня выйти во внутренний двор после того, как закончилась ежедневная каторга. Фобос, чей нос, конечно же, был давно исцелен и вправлен, все утро подчеркнуто не обращал на меня внимания. Вытягивал силы, не приближаясь ко мне на более близкое, чем необходимо, расстояние. Как ему и велел Матиас. Однако я не была бы собой, если бы удовлетворилась этим. Нет… Я не отступлюсь от своего плана, сколько бы собственной крови и силы Истока ни пришлось бы отдать Безпуте в качестве платы за ее полузабытое мастерство. Зеркало, созданное стрыгой из замерзшей, заговоренной воды, еще… вызревало. И когда оно будет готово… Лучше не думать о том, что случится потом. Побег из дворца – риск, на который можно решиться лишь однажды. Смертельный риск. А пока в моем плане слишком много лакун и зияющих прорех. Потому, отыграв на сегодня свою роль, я и бродила сейчас по поляне, высматривая знакомый силуэт. Мантикор словно ждал меня. Стоило приблизиться к лесу на позволительное зачарованным браслетом расстояние, он выбрался из лесной чащи. Крылья чуть расправлены, словно зверь собирался взлететь – или же только опустился на землю, скорпионий хвост вытянут стрелой и высоко поднят. Правда, бедолага сильно хромал, припадая на левую лапу. Приблизившись, мантикор ткнулся мордой в мою руку и издал что-то, отдаленно напоминающее низкое мурчание. Казалось, будто он благодарил меня за помощь. Я растроганно улыбнулась. Присев на землю, огляделась по сторонам: нет ли кого поблизости? Все же большей странности, чем разговор с прирученным диким зверем, сложно отыскать. – Как ты? Мантикор положил мне на колено мощную лапищу и ткнулся теплым носом в шею. Одновременно сложил за спиной крылья, чтобы ненароком меня не задеть. Я рассмеялась – от теплого дыхания зверя шее стало щекотно, и восторженно потрепала львиную гриву. – По правде говоря, тебе стоит благодарить не меня, а Ио. – Я послала ему укоризненный взгляд. – От которой ты зачем-то сбежал. Вот и зачем, спрашивается? Она же хотела как лучше. Она очень хочет тебя вылечить. Мантикор, к моему изумлению, что-то проворчал, словно оправдываясь. – Матерь Истока… Такое ощущение, что ты меня понимаешь. Но ведь так не бывает, правда? – неуверенно спросила я. Разумеется, мантикор ничего не ответил. Только смотрел на меня умными янтарными глазами. Вздохнув, я опустилась на колени, прямо на траву. Испортить платье бывшего Истока я не боялась. Я не гостевая рабыня элькхе, чтобы уделять так много внимания собственной внешности. Что, впрочем, не мешало мне прихорашиваться у зеркала по вечерам, когда была велика вероятность встретиться с Матиасом. Распускать темные локоны и расчесывать их грубоватой щеткой до тех пор, пока они не начинали отражать свет, создавая манящие блики. Эту смущающую мысль перебила другая. Не мысль даже – воспоминание. Видение прошлого, открытое мне Безпутой: Лили, танцующая для своего хозяина и его гостей. Я прикрыла глаза, сказала с тоской: – Хотела бы я иметь твои крылья. Я бы смогла преодолеть любые разделяющие нас – меня, маму и Лили – расстояния. Я бы отыскала Аргоса, спикировала бы вниз и острыми когтями вырвала бы сердце из его груди. Если, конечно, оно у него есть. Гладя мантикора, я слушала отдаленные звуки леса. Представляла, как распускает крылья, как взмывает вверх. И летит все выше и выше, пока не растворяется в облаках. – Какого это – чувствовать ветер на лице, видеть землю с высоты птичьего полета? Какого это – быть полностью свободным? «А свободен ли мантикор? – вдруг подумалось мне. – Или он такой же пленник Аргоса?» Прежде я никогда не слышала от мамы о том, чтобы мантикор приручали, да и в прочитанных мною книгах на кафа об этом не упоминалось. Они слыли вольными животными с непростым нравом и прежде никогда не были замечены среди людей. Как же Аргосу удалось завести себе такого питомца, да еще и сделать его послушнее домашнего кота? Холодок пробежал по коже. Сила, которой обладал Аргос, казалась безграничной. Думая о нем, я чувствовала себя крохотной и беззащитной – как фигурка на шахматной доске богов. С Аргоса мои мысли переключились на его брата. Задумчиво проводя рукой по шелковой гриве мантикора, я прошептала: – Не знаю, что с ним делать. Мне сложно ненавидеть Матиаса за его родство с Аргосом. За то, что он – эллинес. Но и доверять ему я пока не могу. Несмотря на все, что он для меня сделал. Несмотря на то, что меня тянет к нему… А ведь я даже не видела его лица! Безумие, правда? Мантикор молчал. – И если с архонтом его не связывает ничего, кроме кровного родства, то что он делает здесь, во дворце? Почему не заставит Аргоса отпустить меня, если я ему… – я сбилась на мгновение, – …нравлюсь? Думаешь, я слишком самонадеянна? И слишком многого хочу? Я снова взглянула на мантикора, словно подспудно надеясь, что он разрешит все мои сомнения. Шумно выдохнув, крылатый зверь положил морду на мои колени. – А может, Матиаса не волнует моя судьба? Может, ему просто приятно проводить со мной время? Все эти наши разговоры под луной… Мне ведь тоже, признаться, их не хватало. – Я вздохнула. – Думаешь, я слишком наивна? Вообразила себе всякое. Для Фобоса я – игрушка, так почему с Матиасом все должно быть иначе? Но знал бы ты, как мне хочется ему доверять… Мантикор заглядывал в мои глаза своими, янтарными. Жаль только, ничего не мог сказать. И все же этот разговор в пустоту принес мне успокоение. Мантикор словно забрал себе толику бушующих во мне эмоций – тоски, страха, беспокойства. Мы еще посидели, прислушиваясь к многоголосому монологу природы: птичьей перекличке, шелесту ветра в листве, шорохам в траве. Я и сама не заметила, как на дворец архонта опустился вечер. Крылья мантикора вздрогнули, словно высь его позвала. Он аккуратно поднял голову. – Пора? – с улыбкой спросила я. Поднялась, оправляя платье. – И мне, пожалуй. Но я еще приду сюда тебя проведать. Мантикор одобрительно фыркнул и, похрамывая, скрылся в лесной чаще – сейчас темной и немного пугающей. Глядя ему вслед, я потерла запястье. Браслет не позволил бы мне сделать и пары шагов по направлению к лесу. Я была привязана не к архонту, но к его проклятому дворцу. *** Я направлялась к себе, когда увидела лежащую прямо посреди коридора золотую розу. Вспомнилось, как, уколовшись, я сбрасывала с балкона похожий цветок. Этот же я трепетно взяла в руки. Роза распалась в моих руках на дюжины лепестков. Они повисли в воздухе золотистой дорожкой, ведущей в глубину коридора. Несколько десятков шагов, и я поняла: меня вели полутемным путем в обход стражей. Как только один из лепестков гас, я пряталась в тени многочисленных статуй, сворачивала в комнату или зал. Дожидалась, пока страж пройдет мимо, о чем сигнализировал зажегшийся золотым лепесток, и возобновляла движение. Так я беспрепятственно добралась до комнаты Матиаса. Лишь немного помедлила и, постучав, вошла. Слабый свет из коридора на несколько мгновений проник в спальню и разбавил царящую в ней темноту. Я увидела объятый тенями мужской силуэт. Матиас стоял в углу комнаты, у кровати – должно быть, только поднялся, услышав мои негромкие шаги. Я закрыла дверь, и спальня погрузилась во мрак. Но этой темноты я не боялась. – Я прошу прощения за столь неподобающее приглашение, – произнес Матиас. – Ксантия стала слишком часто попадаться на моем пути. Как будто преследует меня или что-то подозревает. Нам стоит быть осторожнее, чтобы не выдать вашу тайну. Я улыбнулась. – Эта роза… Я думала, что всем сердцем ненавижу иллюзии. Но вам удалось меня переубедить. В ответ раздался мягкий смех. – Магия не плоха сама по себе. Разрушительной, беспощадной, жестокой ее делают люди. А иллюзии… Я понимаю вашу нелюбовь к ним. Но им не обязательно скрывать нечто неприглядное и плодить фальшь и притворство, которых в нашем мире и без того предостаточно. Порой иллюзии создают прекрасное из пустоты. В темноте бархатные нотки в голосе Матиаса стали еще отчетливее. Или это мне лишь казалось? – Проходите, Гвендолин. Я не могу позволить столь прекрасной гостье стоять на пороге. Я не стала напоминать ему, что в темноте вижу куда хуже – не хотела, чтобы Матиас воспринял мои слова как намек. Как тайное желание снова ощутить его руки на своих плечах, снова позволить ему указать верное направление. Слишком часто в его присутствии я стала забывать о гордости. Утратить ее насовсем значило и вовсе потерять себя. Потому я прошла к единственному предмету мебели, чье расположение знала совершенно точно. Оправив платье, опустилась на край кровати, что и разделяла теперь нас двоих. – Я так и не спросил… Безпута помогла вам увидеть семью? – Их образы, фрагменты их жизней, – кивнула я. – Не то же самое, что увидеть их вживую, но… Этот подарок очень ценен. Я благодарна вам обоим за него. – Я сделал самую малость – лишь указал вам на такую возможность. А старая ведьма бескорыстной никогда не была. Что-то подсказывает мне, что цена за ее чары была… – Вполне разумной, – твердо перебила я Матиаса. – За все нужно платить, я это знала. И заплатила ровно столько, сколько могла. Не больше. Принять чужую помощь я была готова. Чужую жалость – нет. – Да, я… понимаю. – Ваш брат… Вы обещали рассказать мне, почему вы сейчас не близки. – Я боюсь, и рассказывать нечего. Мы отдалились друг от друга, поняв, насколько различны наши устремления. И наши взгляды на счастливую, достойную жизнь. Я не врал вам, не лукавил, когда говорил, что потерял брата. Все, что связывало нас когда-то, осталось лишь в воспоминаниях – надеюсь, не только моих. Остались лишь родственные узы, которые ни он, ни я не в силах разрубить. Я обхватила себя за плечи. Вдруг стало невыносимо холодно. Означают ли слова Матиаса то, что он на стороне Аргоса? Или они – лишь отражение его горькой любви к брату, неискоренимой, несмотря ни на что? Я совсем запуталась… – Я хочу чтобы вы знали… Если бы я мог освободить вас, избавить от необходимости быть Истоком Фобоса, я бы сделал это в тот же самый день, когда впервые увидел вас! В голосе Матиаса было столько искренности, столько страсти! Я дернула уголком губ. Сердце, едва покрывшееся корочкой льда, оттаивало. Я верила ему. Поразительно, даже для меня самой, но я действительно ему верила. – Можем ли мы больше не говорить об Аргосе? Голос Матиаса показался мне утомленным. Оставалось только надеяться, что утомил его не разговор со мной. – Конечно, – проронила я. И снова приглушенные беседы – обо всем, только не о том, что по-настоящему волновало обоих. О дальних странах, о чужих народах, о никогда не виданных мной городах… Но чем дольше мы говорили и чем ближе к стенам дворца подбирался рассвет, тем глуше, отрешеннее становился голос Матиаса. Судя по долетающим звукам, он бродил по комнате, ненадолго где-то замирая. И снова возвращался к кровати, на которой сидела я. – Я так устал, – пробормотал Матиас. Язык его заплетался. – Могу я?.. Я услышала шелест ткани и почувствовала легкое движение под собой – Матиас лег на кровать. Я застыла, окаменела. «Теперь самое время встать и уйти». Но почему-то этого я не сделала. Вместо этого, слушая затихающий голос Матиаса, легла сама – так, чтобы оказаться к нему лицом. Его собственного я, конечно, не видела – глаза не могли привыкнуть к абсолютной темноте. Но эта иллюзия близости… Или не иллюзия вовсе? Я не помнила, кто из нас закончил говорить первым. Кто впустил в комнату тишину. Ускользая в сон, я испытывала такую безмятежность, которой не знала прежде никогда. *** Проснувшись, я долго смотрела в потолок, силясь понять, где нахожусь. Поняв, подскочила на месте и прижала руки к стремительно краснеющим щекам. Как я могла это допустить? Остаться с Матиасом наедине, провести ночь в его спальне, в его кровати… Да что со мной такое? Доверять чужаку и таинственному почти-незнакомцу – это одно, но отдавать ему свое сердце или так открыто показывать, что я готова его отдать… Матиаса, конечно, в комнате не оказалось. Охваченная противоречивыми чувствами, я устремилась к двери. Вылетела в коридор, позабыв обо всякой предосторожности. К счастью, стражей рядом не оказалось. Подумалось вдруг, что их никогда и не было в этой части дворца. Спустившись по лестнице, я могла идти, уже не таясь. Я умылась и привела себя в порядок перед тем, как отправиться в подземелье. Но не успела даже перешагнуть порог собственной комнаты. Как порыв ветра, в спальню ворвалась Ксантия. И пришла она не одна – ее сопровождали сразу двое рослых стражей. Дверь с грохотом захлопнулась за их спинами, отрезая мне путь к отступлению. «Началось, – мелькнуло в голове. – И где же Матиас, когда он так нужен?» Я не позволила страху проникнуть в мою кровь. Но успела пожалеть, что причудливое оружие Безпуты до сих пор не готово. – Как же я от тебя устала, – пронзая меня сочащейся из глаз ненавистью, прошипела Ксантия. Не знай я правды, скорее, заподозрила бы дальнее родство жены Фобоса с ламиями – женщинами-змеями. Иначе откуда у нее эта вечная привычка – шипеть? Того и гляди, из пасти высунется раздвоенный язык, с которого на пол закапает яд. – То, что сделали с Фобосом… Это ведь была ты, верно? Кто-то из твоих защитников постарался? – Ксантия вперила в меня яростный взгляд. – И что они все в тебе нашли? Не понимаю… И никогда, наверное, не поймешь. – Я вижу взгляды, которые Фобос бросает на тебя, – шептала Ксантия, наступая. – А ты хитра… Притвориться недотрогой, чтобы разжечь в нем желание, а самой глаз с него не сводить. Постоянно крутиться рядом… Я задохнулась от возмущения, и лишь в последний момент успела замаскировать его страхом. Отступала назад, не сводя с жены некромага настороженного взгляда, а внутри готова была рвать и метать. Крутилась рядом… Ксантии хоть известно, что значит – быть Истоком? Что такое – по частицам терять себя каждый день, что для меня неизбежно повторялось снова и снова? Как только сила Матери Истока вливалась в меня, опустевший сосуд, Фобос ее отбирал. Порой мне и вовсе казалось, что я себе самой не принадлежу. Моя кровь – собственность Безпуты, магический дар – Фобоса. Потому мне, наверное, было так хорошо рядом с Матиасом. Он ничего не требовал и не ждал от меня. – Фобос – хищник, как и любой мужчина. Как устоять, когда добыча сама идет тебе в руки, а потом вдруг становится запретна, недостижима… Как мечта. Он воспринял твою непокорность как вызов, а тебя саму – как награду, которую не так просто получить. Я во все глаза смотрела на горгулью. Какой-то фарс, глупая театральная комедия… Вот только Ксантия была смертельно серьезна. Ее болезненная ревность выходила за все мыслимые пределы, а преданность и любовь к мужу граничила с настоящей одержимостью. Она настолько боготворила Фобоса, что готова была винить в его изменах – или намерениях изменить – кого угодно, но только не его самого. Не зря некромаг называл ее преданной собачонкой, идущей за ним по пятам. – Ты не отберешь его у меня, слышишь? В миг, когда ярость затуманивала рассудок Ксантии, в ней, прежде такой грациозной, просыпалось нечто, роднившее ее с горгульями. С дикими неуправляемыми чудовищами Эллас. Прямая осанка сменилась сутулостью, пальцы скрючились, напоминая лапы готовой наброситься на жертву дикой кошки. Расширившиеся глаза навевали мысль о взбешенном животном. Милостивые богини, да она же безумна! Хоть и старательно прячет свое безумие под маской высокородной особы. Ксантия все же сумела совладать со своими чувствами. На искаженное животной яростью лицо вновь вернулась высокомерная гримаса, спина выровнялась, руки сложились в ракушку на уровне живота. Должно быть, я застала Ксантию в минуту ее слабости, в миг, когда она потеряла над собой контроль. Нетрудно представить, как сильно жена некромага сейчас меня ненавидит. – Не смей думать, будто сможешь отобрать у меня моего мужа, – повторила Ксантия. Голос ее опустился до едва слышного шепота, но с каждым словом все нарастал. – И не думай, что твой дар делает тебя незаменимой. Может, я и не могу избавиться от тебя… Фобосу нужна подпитка, особенно сейчас, когда этот треклятый Звездный Исток… – Она скривилась, не договорив. – А вот разрушить твою жизнь мне вполне по силам. В этом я не сомневалась. – Усадите ее на стул и крепко держите. Стражи бросились исполнять приказ Ксантии. Я и глазом не успела моргнуть, как меня схватили под руки и, оттащив назад, усадили на стул. Нож появился в руках Ксантии словно из ниоткуда. Я сглотнула, глядя на него… но не отвернулась. Какая бы кара ни была мне уготована, я встречу ее с гордо поднятой головой. – Была одна девушка, которая превращала всех, кто на нее ни взглянет, в камень. Хотела бы я быть такой. Жаль, что мои собственные силы ограничены. Ксантия никогда не была бы столь откровенна и никогда не стала бы расписываться в собственной слабости, если бы хоть на миг заподозрила, что я понимаю кафа. Стражей она, как большинство высокородных, должно быть, и вовсе не считала за полноценных людей. Горгулья в человеческом обличье приблизилась. Опасная, безжалостная. Я дернулась, но дворцовые стражи крепко меня держали. Пожалуй, даже крепче, чем требовалось. На теле останутся синяки… но они наверняка сойдут быстрее, нежели чары, которые уготовила мне жена некромага. – Переверните ее руку ладонью вверх. Стражи исполнили приказ. Запястье вдавило в подлокотник кресла. Подавшись вперед, Ксантия коснулась лезвием моей ладони. Преувеличенно медленно сделала надрез на нежной, чувствительной коже. Стиснув зубы, я терпела. Не самая сильная боль, которую мне приходилось испытывать здесь, во дворце. Но Ксантия, конечно же, еще не закончила. Кончик ножа уперся во внешний уголок моего глаза. Жестко усмехнувшись, Ксантия чуть переместила его и все так же медленно провела ножом по скуле. Потом принялась за другую. Щеку обожгло острой болью. Матерь Истока, она же хочет меня изуродовать! Подбородок и лоб покрыли новые надрезы. Кровь стекала вниз, заливая левый глаз. Другая струйка пощекотала шею и раскрасила белое платье алой линией, словно вышивкой. Полюбовавшись на свою работу, Ксантия выпрямила спину и резко полоснула кинжалом по собственной ладони. Коснулась ею моей, соединив их в странном рукопожатии. И зашептала что-то на странном языке – наверняка древнем и отчего-то пробирающем до дрожи. А после отпрянула. На тонких губах играла довольная улыбка. Странная сила наполнила ладонь и поднялась вверх, к плечу, а оттуда – к моему исполосованному лицу. Эта сила, казалось, заполняла трещины в коже, чтобы зарастить их, залатать. «Что-то не так», – в страхе подумала я. И тогда пришла боль. Я закричала, корчась на кресле, но вырваться из хватки стражей не могла. Кричала, пока не охрипла, пока не утихла боль. Голова вдруг стала тяжелой – ее неудержимо клонило вниз. Нет, не голова… Тяжелым стало лицо. – Не думаю, что сейчас на тебя посмотрит хотя бы один мужчина, – рассмеялась Ксантия. – Больше ты не сможешь помешать нашему с Фобосом счастью. Преисполненная довольством, она поднесла к моим глазам ручное зеркальце. Я в ужасе смотрела на свое отражение. Мое лицо стало каменным. Нос, лоб, щеки, губы… окаменело все. Казалось, в моем облике соединилась и живая материя, и часть одной из скульптур, украшающих коридоры дворца. Жуткая, уродливая маска, съевшая всю привлекательность черт, которые я унаследовала от матери и отца. – Почувствуй себя в моей шкуре, – прошипела Ксантия. «Уродина», – звучало в моей голове. Не мое. Чужое. А следом уже мой собственный внутренний голос произнес: «Ну и пускай». Я взглянула на Ксантию сухими глазами. «Пусть я хоть вечность проведу с каменным лицом, тогда как ты будешь ослепительно красива. Но настанет день, когда твоя красота умрет, завянет вместе с молодостью и силой. И что останется? Только черная, насквозь прогнившая душа». Прямой, твердый, словно кремень, взгляд словно задел какую-то струнку в душе Ксантии. Казалось, она прочла мои мысли. Глаза жены некромага потемнели, торжествующая улыбка поблекла и словно смазалась, некрасиво искривив рот. Развернувшись, она с силой рванула ручку двери на себя и вылетела в коридор, оставив на прощанье шлейф изумительно вкусных духов. И уродливую каменную печать на девичьей коже.