Глава 16. Рассвет

Я совсем не удивилась, узнав, что Ксантия под страхом сурового наказания запретила целителям излечивать меня. Или, как по секрету шепнула мне Ио, с которой мы явно не случайно столкнулись в коридоре, даже пытаться это сделать. Впрочем, я и сама догадывалась, что избавиться от чар горгульи не так-то просто. Помочь мне не могла даже Безпута – хранительница тайных знаний и знаток замысловатых чар. Все, что оставалось мне, изуродованной, – ходить с высоко поднятой головой и терпеть насмешки и язвительные шепотки придворных дам и опасливые взгляды дворцовой стражи. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Пусть злословят. Я – Гвендолин Маграт. Хоть я и изменилась внешне, но из-за каменного покрова вместо кожи быть собой не перестала. Куда сильнее меня беспокоило то, что побег, который прежде представлял хоть и сложную, но выполнимую задачу, теперь казался и вовсе невозможным. Как я, даже покинув дворец, могу скрыться где бы то ни было – и притом в чужой стране? Как можно стать незаметной с таким лицом? В ту ночь я не пришла в спальню Матиаса. Оставила без внимания даже его послание – золотую розу, лежащую на моей постели. Мне нужно было время, чтобы разобраться в самой себе и подготовиться к встрече с ним. Ведь все то время Матиас видел меня совсем другой… Стоя там, в темноте его комнаты, я не хотела гадать, что промелькнет в его взгляде – сочувствие или… отвращение. Вместо этого я пришла к Безпуте. Та поохала, глядя на меня, но особым сочувствием к моей судьбе не прониклась. Другое дело, если бы по моим венам вдруг потекла каменная или ядовитая кровь. Я не злилась, понимая: Безпута играет роль моей союзницы лишь до тех пор, пока это выгодно нам обеим. – Что с зеркалом души? – осведомилась я. Мои губы, веки и челюсть с трудом, но все же шевелились – их словно покрывал тонкий слой глины. Позволить мне умереть медленной и мучительной смертью Ксантия не могла. А вот вдоволь намучить… – Нескоро, сладкая, совсем нескоро. Я так ослабла, создавая его… – жалобно протянула Безпута. Отдав свою плату еще одному кукловоду, я ушла. Порой казалось, что нитей, пронзающих меня насквозь, позволяющих другим контролировать едва ли не каждое мое движение, день ото дня становится лишь больше. Когда-нибудь я перерублю их все. Когда-нибудь. *** Несмотря на то, что ревность Ксантии превосходила все мыслимые пределы, в некоторых своих подозрениях она оказалась права. Настроение Фобоса, до которого еще не успели добраться слухи о моем окаменевшем лице, переменилось. Я ощутила это, едва оказавшись в подземелье. При звуке моих шагов Фобос, замерший у тела будущего воскрешенного, повернулся. В его глазах горела решимость. Судя по недвусмысленной усмешке, этой решимостью было желание наконец меня завоевать. Вероятно, взвесив все за и против, Фобос уверился в мысли, что во влиянии – или силе – может посоперничать с Матиасом. Быть может, сегодня он и вовсе планировал не поднимать мертвых, а сосредоточиться на покорении живых. Однако решимость в глазах некромага растаяла, растворилась в ужасе, стоило ему увидеть мое лицо. Громко выругавшись, он бросился наверх. Спустя несколько минут в подземелье уже спускались целители. Ио была среди них. Бросила на меня взгляд из-под опущенных ресниц и тут же его отвела. О приказе Ксантии целители ничего не сказали – Фобос, правая рука архонта и некромаг, куда опаснее притворщицы-горгульи. Однако, как я и опасалась, сделать они все равно ничего не сумели. Чары Ксантии имели сложную, незнакомую им природу. Вероятно, лишь она сама могла их расплести. Фобос, услышав «диагноз» целителей, в ярости покинул подземелье. Наверное, спешил к дражайшей супруге за объяснениями. Едва он скрылся на лестнице, с моих губ сорвался вздох облегчения, немало удививший целителей. Но не Ио. На прощание бросив на меня сочувственный взгляд, она скрылась наверху вслед за остальными. Фобос в тот день в подземелье так и не вернулся. *** Наша с Матиасом встреча была неизбежна, несмотря на то, что я старательно избегала его две ночи подряд. Не показывалась на балконе и оставила на постели уже вторую розу. Однако и днями, и ночами я продолжала гулять по внутреннему двору, по иллюзорному саду и по поляне неподалеку от леса – до той невидимой черты, шаг за которую зачарованный браслет сочтет побегом. За все время, что я находилась во дворце, я так часто прохаживалась там, разрываясь между желанием ощутить хотя бы толику свободы и необходимостью придерживаться навязанных мне правил, что протоптала тропинку. Я прогулялась по саду, с наслаждением вдыхая аромат распустившихся роз и лилий. Дошла до поляны у лесной чащи, где мы последний раз виделись с мантикором. Отчаянно захотелось его проведать и… поговорить – если, конечно, беседу с самой собой можно назвать разговором. Я усмехнулась пришедшей в голову горькой мысли – теперь мы оба были чудовищами. Оба пугали других, куда более нормальных. Мантикор, однако, так и не появился. Должно быть, улетел на своих крыльях куда-то очень далеко. Я покачала головой при мысли о том, что завидую зверю. Вернувшись в сад, я столкнулась с Матиасом. Как всегда, увидела лишь его силуэт, выделяющийся на фоне цветочных кустов и резных скамеек. Как всегда, его лицо плотным коконом окружала тьма, прячущаяся под капюшоном. А вот мое собственное освещала яркая луна. Вздрогнув, я замерла. Что она увидела бы сейчас, заглянув в глаза Матиаса? Изумление? Сочувствие? Отвращение? Незамутненную ярость? Я стремительно опустила голову. Тряхнула волосами, заслоняя ими обезображенное лицо, насколько это было возможно. Пускай я храбрилась, пускай косые взгляды стражи и придворных дам натыкались на выстроенную глубоко внутри ледяную стену безразличия, я не хотела, чтобы Матиас видел меня такой. Ненавидела себя за эту слабость, равняющую меня с какой-нибудь хрупкой, томной барышней, но продолжала упорно смотреть в землю, закрывая часть лица волосами. – Я слышал, что произошло, – глухо сказал Матиас. – Это сделала Ксантия? Вы поэтому меня избегали? Я хмурилась, отказываясь отвечать. – Вы… простите меня? – Простить вас? За что? – За то, что не смог вас защитить. – Матиас ронял слова тяжело, словно камни. – Матиас, – ахнула я. Забыв о своем намерении, порывисто вскинула подбородок, чтобы изумленно вглядеться в темноту. – Вам не в чем себя винить, слышите? Он покачал головой. – Хотел бы я думать так же. Но я обещал, что не позволю никому вам навредить. И не сдержал обещание. Я молчала, не в силах подобрать слова, способные его переубедить. – Вам не больно? – едва слышно спросил Матиас. – Со мной все в порядке, – твердо сказала я. Но голову снова опустила – впрочем, продолжая исподлобья наблюдать за ним. – Упрямица. – В голосе Матиаса отчетливо слышалась усмешка. – Вы… позволите? – Рассмотреть меня? – Я вспыхнула. – Разве это честно? Его плечи чуть дрогнули и опустились. – Нет. – Я не хотела обидеть вас. – Но вы правы. Я не должен просить от вас того, чего не могу дать вам сам. – Но вы дарите мне другое – ваше внимание и участие и особое очарование наших ночных бесед… Рядом с вами я забываю о том, что я – невольница и Исток. И сегодня, возможно, смогу забыть и о том, что теперь я – чудовище. – Не говорите так, слышите? – резко обрубил Матиас. – Никогда. С силой закусив губу, я молчала. – Если я и впрямь сумел принести в вашу жизнь что-то хорошее, если я не чужой для вас человек… Тогда позвольте мне понять, как велика та беда, которую вам причинили. Позволите? Всякий раз, когда дело касалось Матиаса, хладнокровие и логика, которыми я привыкла руководствоваться, отступали куда-то на второй план. Это приводило в смятение и даже пугало, но порой я не в силах была этому противиться. Вот и сейчас, сама не зная почему, прошептала: «Да». Матиас шагнул вперед, сокращая расстояние между нами. Протянул руку к моему лицу, отводя упавшую на щеку прядь. Я закрыла глаза и медленно подняла голову. Матиас осторожно дотронулся до щеки, обезображенной каменными чарами. Его нежное прикосновение было подобно перышку, скользнувшему по моей коже. – Ты прекрасна, слышишь? – прошептал он. – Твое лицо сейчас – словно часть совершенного изваяния. Но при этом в тебе столько жизни… Матиас легонько провел пальцами по моей скуле. – Я чувствую тепло твоей кожи под этой каменной глазурью. Ты можешь не верить, но я и впрямь чувствую его. – Кончики пальцев мягко обрисовали контур моих губ. – И если ты называешь себя чудовищем, тогда почему я по-прежнему так отчаянно хочу тебя поцеловать? Его прикосновения будоражили так, что я едва могла дышать от волнения. Его слова путали, плавили мои мысли. Я была в шаге от того, чтобы поддаться чувству, которое отвоевывало в моем сердце все большее пространство, но мысль, холодная, как осколок льда и острая, как лезвие бритвы, мгновенно меня отрезвила. Матиас – брат Аргоса Светорожденного. Брат человека, который развязал самую жестокую и кровавую войну на памяти жителей Даневии. Брат человека, который отправил трех женщин семьи Макграт на невольничий рынок, двух из них сделал рабынями элькхе, а одну – личной куклой некромага. Я подалась назад, и коже стало холодно без пальцев Матиаса, без его волнующих прикосновений. – Все еще мне не доверяешь? – В хрипловатом голосе слышалась усталость. Я молчала, не находя нужных слов. Как объяснить ему, что доверять мужчинам я не привыкла? Что вообще не привыкла доверять? За время, что прошло с момента начала войны, я видела столько несправедливости, что раз и навсегда поклялась не верить никому, кроме самых близких мне на свете людей. Мама и Лили. Моя семья, моя опора, моя радость – проблески света посреди густой чернильной тьмы, сотканной из предательства, боли и страданий. Матиас нравился мне, но он все еще был для меня чужаком. Его близость к Аргосу пугала, настораживала, не позволяя расслабиться и полностью ему открыться. Я не знала, что с этим делать. С каждым днем Матиас отвоевывал все больше места в моем сердце, и все чаще в сознании возникала мысль: «Что, если он обманет? Предаст?» И эта двойственность чувств и эмоций разрывала меня на части. Невысказанное повисло между нами неуютной, давящей тишиной. Я сжала губы, делая лицо строгим, а взгляд – отстраненным. То, что видел Матиас, наверняка ранило его. Но я всегда предпочитала горькую и отрезвляющую правду, нежели сладкую, манящую ложь. – Я просто хочу, чтобы ты знала: для меня ты всегда прекрасна, – шепнул Матиас, взъерошив волоски у лба ласковым и теплым ветерком. Вихрь противоречивых эмоций во мне разыгрался с новой силой, грозя превратиться в настоящую бурю. Я прикрыла глаза и медленно выдохнула. Нужно время, чтобы развеять иллюзии, которые рождали в моей голове волнующие прикосновения Матиаса. Открыв глаза, я обнаружила, что его больше нет рядом. Вздохнув, направилась во дворец. Однако, оказавшись там, возвращаться в спальню я не спешила. Знала наверняка, что не усну. Видеть Безпуту мне и вовсе не хотелось. Может, еще не поздно продолжить прерванный разговор? Объяснить Матиасу, что мне просто нужно немного времени, чтобы ему довериться? В раздумьях я миновала широкий коридор и свернула на лестницу. Сделав тихими свои шаги, быстро и почти бесшумно поднялась на этаж, на котором располагалась спальня Матиаса. И замерла в нерешительности в тени статуи, изображающей одного из неизвестных мне богов или героев Эллас. Стоит ли мне искать с ним новой встречи? Не подумает ли он?.. А что он, откровенно говоря, мог подумать? Что его симпатия взаимна, но чувства, обуревающие меня, не так просты? Глубоко погрузившись в собственные мысли, я не сразу увидела знакомый силуэт, обрисованный лунным светом, что лился из окна в конце коридора. Не успев принять решение, порывисто шагнула назад, за статую. Тут же пристыдила себя – что за глупая игра в полуночные прятки? Однако что-то мешало мне выйти Матиасу навстречу. Вместо этого я выглянула из своего укрытия, чтобы понаблюдать за ним хотя бы на расстоянии. Матиас, не сбавляя шаг, шел вперед, к своей спальне. Но делать это быстро не получалась – мешала невесть откуда взявшаяся хромота. И хромал он, припадая на левую ногу. Память ужалило воспоминание: хромающий мантикор, кровь, хлещущая из его правой лапы. И слова Ио о том, что на полноценное выздоровление может уйти несколько дней. Я едва не рассмеялась – такой безумной показалась эта мысль, это нелепое сравнение. А потом пришло понимание, подобное обрушившейся на голову ледяной волне: я никогда не видела этих двоих вместе. Я никогда не видела Матиаса днем. И никогда не видела мантикора ночью. *** Сначала собственная догадка показалась немыслимой, невозможной. Однако мелкие штрихи и детали совпадали удивительным образом, и я поняла, что не успокоюсь, пока не удостоверюсь в своей правоте или же не найду доказательства тому, что ошиблась. Существовал лишь один выход: проследить за Матиасом. И для этого мне пришлось не спать целую ночь. На ее исходе я замерла в коридоре, так, чтобы не попадаться на глаза страже, но видеть тех, кто спускался или поднимался по лестнице. Ночью дворец был тих и почти безлюден. Раздавшиеся в полумраке шаги заставили меня подобраться подобно кошке, приготовившейся к прыжку. На лестничном пролете мелькнул едва различимый силуэт. Кто бы это ни был, он направлялся к выходу из дворца. Выждав с минуту, я устремилась следом. Стражи уже успели привыкнуть к моим ночным блужданиям, и никаких препятствий не чинили. Горькая иллюзия свободы: в пределах, очерченных зачарованным браслетом, я вольна делать все, что вздумается и идти, куда хочу… Я беспрепятственно миновала лестницу и выскользнула во двор. Удостоверившись, что скучающие и почти спящие на посту стражи не смотрят в мою сторону, затерялась среди кустов иллюзорного сада, чтобы оттуда наблюдать за… Матиасом. Он, похрамывая, прогуливался по двору, хотя во всем его облике ощущалась некоторая скованность и нервозность. Время от времени озирался по сторонам, будто искал кого-то взглядом. Хотелось бы верить, что искал он меня… Матиас вскинул голову вверх, в светлеющее небо. Совсем скоро наступит рассвет. Словно ведомый этой мыслью, он заспешил в сторону леса. Я бросилась следом, но на полпути остановилась – вытоптанная мною тропа обрывалась. А значит, приближалась черта, заступать за которую я не могла. Там, за порогом, меня ждала жуткая, выворачивающая наизнанку боль, а после – ярость Фобоса, узнавшего, что я вновь нарушила установленные им правила. Я не знала, что делать, ведь Матиас, не связанный оковами, продолжал идти к лесу. Мне ничего не оставалось делать, кроме как громко его окликнуть. Матиас едва сдержал порыв резко развернуться – столь велико было его удивление. Застыл, повернувшись ко мне вполоборота. Однако я по-прежнему не видела его лица – даже самого кончика носа. Его надежно скрывал капюшон. – Госпожа Макграт? Гвендолин… Что ты делаешь здесь так… – Рано или поздно? – через силу улыбнулась я. Мне нужно задержать Матиаса во что бы то ни стало. Мне нужно знать правду. – Могу я с вами поговорить? – Я шагнула вперед, балансируя на самой грани между дозволенным и запрещенным. – Наша беседа оборвалась так резко, и я… – Мы можем отложить этот разговор на потом? – быстро спросил Матиас. – Я… прости, но мне нужно… нужно идти. – В лес? – притворно удивилась я. Его голова чуть дернулась. Еще один взгляд, брошенный в светлеющее небо… – Прости меня, – тихо сказал Матиас. – Возможно, когда-нибудь я сумею все тебе объяснить. Развернувшись, он быстро направился в сторону лесной чащи. Не успел. Неведомое заклятие – или правильнее называть его проклятием? – настигло Матиаса прежде, чем он смог сделать несколько шагов. С изумлением, граничащим с ужасом, я наблюдала, как он падает на колени, как рвется черный плащ, и на спине прорезаются и вырастают крылья. Под упавшим на землю капюшоном обнаружились не волосы, а львиная грива. Человеческое тело обернулось телом льва, что оканчивался скорпионьим хвостом. В янтарных глазах мантикора застыла боль. Физическая, от превращения, или душевная – оттого, что превращение произошло на моих глазах? Я не знала, но не могла позволить, чтобы мы расстались вот так, на столь печальной и жестокой для Матиаса ноте. – Все нормально, – прошептала я. – Я знала. Догадывалась. Я… не боюсь тебя. Изумление не схлынуло до конца, но страх так и не появился. Отчего-то все, о чем я сейчас могла думать, так это о том, что говорила мантикору о Матиасе, не зная, что они – одно целое. Я ждала, что мантикор подойдет ко мне, но он, опустив голову, попятился назад. Трудно представить, что бы чувствовала я, оказавшись на его месте: из благородного господина превратиться в дикого зверя, ставшего чужим фамильяром. Лишь сейчас я в полной мере осознала весь ужас ситуации. Матиас был питомцем собственного брата. Почему? За что?! – Не уходи, – попросила я. Но мантикор продолжал отступать назад, к лесу. Мотнув головой, резким движением распустил крылья за спиной и взмыл в предрассветное небо. Еще долго я провожала его взглядом, чувствуя лишь странную глухую тоску.