Глава 17. Два брата

Неважно, что я делала в эти дни делала – блуждала ли по дворцу, неизменно приковывая к себе чужие взгляды, помогала ли мрачному Фобосу воскрешать, наведывалась ли к Безпуте, чтобы отдать стрыге порцию своей крови и заставить вернуться к сотворению зеркала душ… Все мои мысли были посвящены Матиасу. И мантикору, кем он, как оказалось, был. Что это за проклятие? Чем Матиас – обходительный, чуткий, всегда готовый прийти на помощь – мог его заслужить? Я не могла теперь не думать и о том, что он скрывал под черным плащом и глубоким капюшоном. Быть может, животная сущность Матиаса наложила печать уродства на его лицо? Делала его черты более резкими, диковатыми, более… звериными? Но даже если и так… Мне все равно. Не красота Матиаса меня привлекала. Ведь что с того, что жестокосердный Фобос довольно хорош собой? Какой смысл в совершенных чертах пустоголового, самовлюбленного Париса? И привлекательность Аргоса, запечатленная на его портрете, служила лишь напоминанием, насколько обманчивой может быть человеческая красота. Она – разновидность морока, с той лишь разницей, что скрывает не уродливый облик горгульи, а каменное сердце и черноту души. После случившегося наша встреча была неизбежна – и я, и Матиас это знали. Потому я даже не удивилась, когда в одну из ночей увидела на своей постели золотую розу. А после, пройдя по следу из лепестков – знакомый силуэт. Матиас замер у плотно зашторенного окна. Дверь за мной закрылась с глухим стуком, погружая комнату в полумрак. – У вас, наверное, много вопросов. – Разве мы не переходили на ты? – Перешли. – В голосе Матиаса мне почудилась улыбка. – Просто я боялся, что правда отдалила нас друг от друга. – Как и я боялась, когда мое лицо стало каменным. – Выходит, мы оба ошибались? – Выходит, да. Повисшая в спальне тишина полнилась странным, тягучим волнением. – Это ведь проклятие? – тихо спросила я. – Проклятие, дающее мне лишь несколько часов истинной свободы – от заката до рассвета. Только тогда я могу быть самим собой. Быть человеком, пусть и вынужденным скрываться в тенях. – Кто это сделал? – Аргос. – Твой брат? – изумленно воскликнула я. – Если точнее, Энио – бесконечно преданная ему ведьма. Ее руками, ее чарами Аргос проклял меня. – Но за что? – Я пытался ему помешать, – глухо сказал Матиас. – Говорил ему, что эту разрушительную войну нужно прекратить. Что не нужно начинать ее вовсе. Глупо, знаю. Будто чужие намерения так легко изменить по одной только просьбе. Но я… попытался. – И что произошло? – Мы тогда сильно повздорили. Сильнее, чем обычно. Он вывел меня из себя, заставил выхватить меч из ножен. Аргос знал – я сильнее его физически, но магии во мне практически нет. Не было. А вот в нем… Он с юности поклонялся Арею. Богу войны Эллас. Я сглотнула, но едва ли была удивлена. – Аргос не преминул воспользоваться силами, которые получил от Арея. Благодаря им он без труда выбил меч из моей ладони и приставил лезвие к моему горлу. Не слишком справедливо, ведь я вызывал его на честную дуэль, но… В этом весь Аргос. Он не делит методы на грязные и честные, он видит цель и идет к ней – по головам, по трупам. Я вспомнила полыхающие дома, растерзанную войной Даневию, вспомнила своего отца. Почему он погиб? Лишь потому, что не захотел подчиниться цепным псам Аргоса и пасть перед ними на колени. Он погиб за то, что до последнего защищал от тирана и его приспешников своих жену и дочерей. Я крепко зажмурилась в темноте, пытаясь отогнать от себя призраков прошлого. – Аргос сказал тогда, что не может убить брата, – стеклянным голосом продолжал Матиас. – Проклятие стало моим наказанием за неповиновение. Не сумев убедить меня сражаться с ним плечом к плечу, Аргос велел Энио проклясть меня, чтобы я всегда, как ручная зверюшка, был рядом на поле боя. – Собственный брат… не могу в это поверить, – ошеломленно прошептала я. Перед глазами всплыло прекрасное лицо Лили. Сестра никогда бы не предала меня – ни за все деньги мира, ни за обещанную власть или свободу. Я знаю это. Я точно это знаю. – Ничего, если я прилягу? – спросил Матиас. – Мне немного… – Нездоровится? – встревожилась я. Строго осведомилась: – Почему ты сбежал от целителей и Ио? Они же хотели помочь! Послышался тихий смех, а следом – шуршание ткани. Матиас опустился на кровать. Нечто во мне словно воспротивилось еще большему расстоянию между нами. И это нечто побудило шагнуть вперед и опуститься на край постели. – Мне приятна твоя забота, – со смешком признался Матиас. – И я верю, что Ио хотела как лучше. Вот только мантикор… В его обличье я не могу говорить. А значит, не могу сказать, что любые отвары и любые целительные чары для меня ядовиты. – Это часть проклятия? – Да. – Аргос так хотел, чтобы ты страдал? – Не совсем. Вплетенное в проклятые чары табу на любое проявление целительной силы – это его гарантия того, что так просто от проклятия я не избавлюсь. Или же не избавлюсь от него никогда. Я вздрогнула и от слов Матиаса, и от звучащей в них горечи. – Бедолаги-целители, наверное, думали, что я взбесился, когда я попытался разбить склянку с отваром. Пока меня отвлекали, Ио успела наложить на мою ногу… лапу исцеляющую вязь. Она до сих пор отравляет мою кровь изнутри. – И ничего с этим не поделать? – Нет. Боюсь, ничего. Я кусала губы, борясь с вспыхнувшим желанием дотронуться до волос Матиаса, до его кожи. Не соблазняя, но сочувствуя и желая успокоить… и хоть немного унять его боль. – Но я все равно не понимаю… Да, для меня Аргос – безусловный враг, человек, и вовсе лишенный сердца. Но для тебя он… брат. Как же твои рассказы о вас двоих? О том, что в детстве вы были дружны и почти неразлучны? – Так и было, – с горечью отозвался Матиас. – Так продолжалось до тех пор, пока Аргос не увлекся магией. Он с детства мечтал стать воином, с детства был упрям в достижении целей, но боевое искусство никак ему не давалось. Потом я начал замечать некие… изменения. Аргос становился искусным мечником прямо у меня на глазах. Тогда я думал, что причиной всему – его бесконечные тренировки, во время которых он оттачивал стойки и выпады, и его кропотливая работа над собой. Отчасти так оно и было… И я безумно гордился своим братом. – И настал момент, когда гордиться ты им перестал? Я все еще пыталась осмыслить, что они с Матиасом говорят об одном и том же человеке. Об Аргосе Светорожденном. – Да, настал, – выдохнул он. – Но не тогда, когда я понял, что проснувшаяся в Аргосе сила, которая и сделала его превосходным бойцом, принадлежала Арею. Я родился в Эллас. Я привык к тому, что наши боги всегда требуют жертв, сопоставимых с их дарами. Привык к мысли, что если хочешь получить от богов магическую силу, тебе нужно что-то отдать взамен. – И что Арей потребовал от Аргоса? – Его душу. Слова Матиаса камнем легли на сердце. – Аргос никогда не будет знать покоя – ни в этом мире, ни в мире ином. Война будет сопровождать его вечно. – Что это значит? – Когда срок его жизни подойдет к концу, он, как и многие другие до него, станет верным защитником Арея. – Защитником от других богов? – Вероятно, так. Я покачала головой. Продать свою душу богу, чтобы не знать ни жизни, ни посмертия без войны… Однако для Аргоса эта цена, наверное, смехотворна и не имеет ничего общего с жертвенностью. – Так что же разлучило вас с братом? – вполголоса спросила я, вглядываясь в темноту, скрывающую под собой Матиаса. – Новые перемены в нем. Куда более серьезные перемены. Аргос увлекся ритуалами вхождения в Царство Теней. Мои глаза расширились. Архонт баловался обрядами, тесно связанными с царством мертвых? Впрочем, если учесть, кто был его правой рукой… Да, подобная сила вполне ему подходила. – Когда Аргос в первый раз вошел в Царство Теней, он вернулся полностью седым. Брат никогда не рассказывал мне, что он увидел там, что пережил. Он слишком увлекся темной магией, и это изменило его. Едва ли не свело с ума. Когда умерли наши родители, в нем словно лопнула какая-то струна. В какой-то момент Аргос, ставший архонтом Эллас, вдруг вбил себе в голову, что он – перевоплощение бывшего правителя Даневии, которого свергли с престола и жестоко убили. Аргос твердо вознамерился вернуть себе трон. Тогда он и развязал войну за Даневию. Возможно, дух вашего бывшего короля и впрямь вселился в него… я не знаю. Я молчала, пораженная. Царство Теней, Аргос, вернувшийся из другого мира седым, его помешательство, граничащее с холодным, трезвым рассудком. Все это едва укладывалось у меня в голове. – Тогда между нами и произошел раскол, который становился все сильнее и непреодолимее. Мы стали друг другу чужими, родными только по крови, но не по духу. – И когда ты пошел против него, он превратил тебя в мантикора, – медленно сказала я. – Да. – По голосу Матиаса было слышно, как нелегко давался ему этот разговор. – Очень изящное и жестокое наказание. Я отказался убивать ради него, но, став зверем, был вынужден это делать. Когда начинался бой, Аргос полностью подчинял мой разум своей воле. – То есть ты не понимал, что делаешь? – Хуже, – горько ответил Матиас. – Я прекрасно все понимал. Я все чувствовал, все видел и слышал. Мысленно протестовал, но ничего не мог изменить. Словно кто-то чужой вел меня за руку. Мое сознание тонуло в кроваво-красном тумане. И моя воля тонула в чужой воле… От тоски, звучавшей в его словах, меня пробрала дрожь. Каково это – жить… так? Я сравнивала себя с марионеткой в руках как Фобоса, так и Аргоса, но истинной марионеткой был он, Матиас. Проклятый быть лишь наполовину человеком. Проклятый половину своей жизни проводить в облике дикого зверя, монстра, призванного убивать. Не выдержав, я подалась к нему. Протянула руку к его лицу, но застыла, словно испуганная собственным порывом. Смелости и решительности мне не занимать, но не в них дело. А во внутренних демонах, которые ежеминутно боролись друг с другом. А еще – в мысли, что Матиас не так-то просто скрывал свое лицо в сумерках, тенях и темноте. Моя ладонь скользнула вниз. На ощупь отыскала его руку и легонько сжала. Матиас шумно выдохнул, бесконечно удивленный. Но сжал мои пальцы в ответ. Я легла, положив свободную ладонь под голову, будто ребенок, который готовился услышать сказку. Жаль, что эта сказка столь мрачна. Сейчас нас двоих разделял лишь воздух и… темнота. Я вглядывалась в нее, видя – представляя – лицо Матиаса. С размытыми, словно во сне, чертами, с нежностью и теплотой в глазах. – Аргос привязал меня к себе крепкими путами… Я пытался сбежать – улететь так далеко, насколько это возможно, чтобы их разорвать. Так я увидел все те города и страны, о которых тебе рассказывал. Но каждый раз, рано или поздно, Энио призывала меня обратно. Мое сознание заволакивал туман, и в конце концов я оказывался рядом с Аргосом. Мощная магия, сопротивляться которой я был не в силах. – Но потом что-то изменилось? – Да. Каким-то образом я, ненавидящий зверя, в которого вынужден был превращаться каждый божий день, сумел наладить с ним связь. Мы сумели с ним стать единым целым. – Как? – Я не знаю, как это объяснить. Я словно ощутил в себе эту ниточку связи и потянул за нее, чтобы влезть в шкуру мантикора, чтобы по-настоящему стать им. Энио под силу своим проклятием сокрушить волю зверя… но не мою, человеческую. И тогда я сумел покинуть поле боя. Сумел отказаться от навязанной мне войны. – Представляю, как был взбешен Аргос, – прошептала я. – Он был в ярости. И все же… Я понимаю, как это прозвучит, но Аргос по-своему меня любит. Я дважды отказывался вставать на его сторону. Дважды отказывался воевать – сначала как человек, а затем как зверь. И дважды Аргос щадил меня вместо того, чтобы отнять мою жизнь. Я качнула головой. Я отказывалась считать это любовью. – И что было дальше? – На крыльях, дарованных мне и ставших моим проклятием, я мог отправиться куда угодно. А отправился сюда, во дворец. Хотел дождаться брата и поговорить… Не знаю, на что я рассчитывал, какими глупыми надеждами себя тешил. Что Аргос оставит все и навсегда вернется в Эллас? Что откажется от войны? Что мне удастся воззвать к нему прежнему и уговорить его снять проклятие? Что бы я ни думал, я лишь обманывал самого себя. Впрочем… Однажды брат и впрямь вернулся. Только не один, а с верной Энио. Глядя на меня и презрительно кривя губы, Аргос велел ей соткать новое проклятие – вернее, вплести в прежнее новый узор. Тот, что сделает дворец моей золоченой клеткой. Моей тюрьмой. Я вздрогнула оттого, насколько слова Матиаса были созвучны моим мыслям. Тем, что не покидали голову с тех самых пор, как Парис привез меня, подарок архонту и его правой руке, во дворец. – И снова мне каким-то образом удалось если не обойти чары Энио, то найти в них некую уязвимость. Не знаю, как, но… – Может, над тобой сжалились другие боги? Может, и среди богов Эллас есть те, кому вся эта жертвенность не по вкусу? Кто благословляет и одаряет людей лишь потому, что может благословить. Или потому, что жаждет для них некой… справедливости. – Не знаю, Гвендолин. Мне хотелось бы верить в то, что такое возможно. Но я… не знаю. Как бы то ни было, я чувствую нити связи не только с мантикором, но и с самим дворцом. И если потянуть за нужные, он словно… отвечает. Откликается на мой приказ. – Например, тушит свечи, чтобы сгустить тени перед тобой, – тихо произнесла я. – Или предупреждает тебя о появлении Ксантии. – Да. И все же это не изменило главного. В обличье человека я заперт в этих стенах. В обличье мантикора я, уже добровольно, могу скрываться в лесу. Но за его пределы ступить я не смогу ни в одном из своих обличий, если только… – Что? – с надеждой спросила я. – Если не передумаю и не присоединюсь к брату. Если не решу сражаться бок о бок с ним. Я молчала, не зная, что сказать, и лишь крепче сжимала руку Матиаса. От боли за него. От ярости на Аргоса. – Но я сам во многом виноват. – Не говори так… – Буду, потому что это правда. Я же видел, как меняется мой. Как он ожесточается. Как развязывает войну, в которой не было – и нет – никакого смысла. Я так долго прятал в голову в песок… Пока не стало слишком поздно. Голос Матиаса звучал резко, как удар плетей. Но предназначались они ему самому. – Все мы это делали, поверь, – мрачно сказала я, вспоминая свою жизнь в Гларингеле. – Пока война далеко от нас, проще притвориться, что ничего не происходит. Так… безопаснее. Так жить легче. – Но это не единственный мой грех. Когда я увидел тебя во дворце, когда впервые с тобой заговорил… Я так злился на брата, на Фобоса – за то, что они втянули в свои игры тебя, чужестранку. Но чем больше я проводил с тобой времени, тем больше моя злость на Аргоса сменялась… благодарностью. – Благодарностью? – переспросила я, вырывая ладонь из руки Матиаса. Он едва слышно вздохнул. – За то, что ты появилась в моей жизни. Я знал, что это неправильно, понимал, насколько это эгоистично… Но ничего поделать с собой не мог. Я молчала, не зная, что сказать. Не зная даже, как относиться к сказанному. – Я думал только о себе, – жестко произнес Матиас. – Думал лишь о том, что не хочу тебя потерять. И сейчас не хочу, но вместе с тем понимаю, что тебе тут не место. Я искуплю свою вину перед тобой, Гвендолин. – И как же? – сухо спросила я. – Я помогу тебе сбежать.