11

— В дом влезла и на внучка моего, пока дочка отвернулась, набросилась, загрызть хотела, дочка кинулась спасать — руки все покусаны, руки все в крови! Я, господин, вас уважаю, со всем почтением, но за внучка и на ваш приказ не посмотрю!

Лиса сидела на руках беловолосого, прижималась, лапами за шею обнимала, взволнованно поскуливала-пела, будто рассказывала что-то. Правое ухо ее было порвано, висело клочьями, шерсть на холке слиплась от крови и налипшей грязи.

— А я за жизнь этой барышни и на твоего внучка не погляжу. — отвечал беловолосый купец, наглаживая лису. — Род ваш человечий — серая пыль, и нет вам числа. Подохнешь вместе с внучком — ваши бабы, как крольчихи, на замену двенадцать штук родят. А она, такая, видишь ли, одна на весь мир, и все ваши жизни, всех, кто тут находится, по цене с ее одной не сравняются.

Говорила мать Горюнке — не ходи на службу к магу-нелюдю, за высокими заборами страшное случается! Горюнка только фыркнула. Где ж еще найти такую службу, в их-то глухой деревеньке! Уж не к скупой ли матушке пойти, к жене священника, которая прислугу свою за волосы дерет и нечестивками обзывает за кудри, выбившиеся из-под платка, позорит на всю деревню? Или в трактир, нетрезвым мужикам пиво разносить? Нету-уушки. Нелюдь платит щедро, бывает в поместье редко, а когда бывает, тоже радостно: глаза у него синие, в плечах сажень косая, как глянет — сердце девичье замирает… Очень даже хорошо за высокими заборами.

Но мама была права.

— Дяденька Севич, не надо, пожалуйста, мы ж родня, — умоляла горничная сквозь слезы, пыталась вырваться, да садовник держал крепко, волок за собою. — Что ж вы делаете, как же можно, отпустите!

— За внука я тебя, если прикажут, порешу! — прошипел сквозь зубы садовник. — Угавкалась мне в печень: пристрелили лису, пристрелили лису!

Горюнка завыла отчаянно, надрывно, надеясь, что если не дядька Севич, так господин сжалится. Но беловолосый купец и ухом не повел, сидел, развалясь, у камина, щурился полусонно синющими глазами. Проклятая лисица на ковре у его ног скривилась. Ведьма, чертово отродье: патлы красные, как морковь, хитрая морда в рыжую крапинку, глаза жестокие, звериные, желтые. Господин ее в халат свой укутал, золотой, парчовый, диадему на голову надел из листьев золотых, самоцветами усыпанных…

А все потому, что Горюнка хотела господина спасти и предупредить от рыжей нечисти. Все рассказала: и как еду лиса ворует, и как на людей бросается, кровь высосать хочет, и как следит за всеми, везде пролезает, гору веток под окно подтащит, заберется, на задние лапы станет, передними в подоконник упрется и смотрит в окно на людей, злобно так смотрит! Как посмотрит, так молоко на кухне скисает, а Горюнка один раз кипяток на себя пролила!

Околдовала господина проклятая нечисть.

Садовник дотянул Горюнку до стола, перехватил поудобнее руку, задрал рукав рубашки. Девушка выла и вырывалась.

— Молчи, дура, — шипел садовник. — Молчи, может в живых оставит!

И резанул безжалостно широким охотничьим ножом по девичьему запястью. Сначало стало горячо, и только потом — невыносимо больно, так больно, что горничная даже голосить перестала, зубы до скрипа сжала.

Крови лилось много, да вся мимо стакана, повар подскочил, заботливо стакан под капли подставил, руку садовника поправил:

— Вот так держи, чтобы стекало! И выдавливай, выдавливай!

Толстый повар-иностранец охоту всю счастливо проспал и потому в немилость к господину не попал.

А стакан все никак не заполнялся, кровь капала и капала, садовник руку тер, гнал кровь по жилам вниз… в глазах темнело, сама жизнь драгоценная из Горюнки утекала…

Повар взял стакан, весь в потеках, вытер его аккуратно белым платочком и передал с поклоном проклятой лисе. Сквозь слезы, шатаясь от слабости, смотрела Горюнка, как рыжая ведьма принюхалась, осторжно, мелкими глоточками, пригубила ее, Горюнкину, жизнь, здоровьице ее красное… Капли густые, ползут медленно, оставляя на стекле оранжевый след…

Рожа у лисицы стала еще противней, брезгливей. Облизала перепачканные губы.

— Не хочу, — заявила, отставляя стакан.

— А чего хочешь? — спросил купец недовольно.

— Торт! — выпалила лиса, не раздумывая. Подумала, поглядела на беловолосого и добавила неуверенно:

— Или хоть кашу…

***

Кровать в спальне у Мербира стояла большая, позолоченная, белье на ней было шелковое, перины пуховые, но купец мог уснуть где угодно, и в кресле, и на диване, а особенно любил, как большая собака, свернуться на полу у камина. Вот и сейчас разлегся на ковре. Когда Алессия тронула клавиши фортепьяно, открыл один глаз.

— У меня отличный слух. Не переношу фальши.

— А я хорошо играю.

Вернее, играла. В последний раз очень давно, в шестнадцать лет, в пансионе. Алессия даже помнила свой последний музыкальный урок. Наивная, полная надежд на будущее, она тогда еще не знала, что в следующий раз прикоснется к инструменту спустя очень много лет.

— Что-то знакомое…

— «Сказки»… Санкье Корсель не успел приехать в Таллиату, но все, что сочинил, было о ней… Хорошо, что не успел…

— Почему?

— Он бы разочаровался.

— Я ничего не могу поделать, — сказал Мербир. — Ты опасна. Я думал, что в лисьем обличье тебя будет безопасно оставлять, но ты и так успела всем напакостить. В клетку тебя посадить, что ли?

Фортепьяно задребезжало.

— Не злись, — сказал Мербир примирительно. — Я тоже монстр. Здесь, в Таллиате, много монстров. Больная земля, проклятое место нашего мира. И маги, и оборотни, и лешие, и все прочие — все мы порождения этой болезни… Говорят, где-то в подземельях Вертянки Древние для чего-то оставили огромные часы. Кто-то их запустил, и, пока стрелки идут — Таллиата будет резаться Прорывами, мир наш будет страдать… пока кто-нибудь не разобьет циферблат. Но когда это случится — магия исчезнет. И мы, наверное, тоже…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍12

Пауля, пятнадцатилетняя дочь хозяйки шляпного магазина, весьма уважаемой в Шутене мастерицы Гриды Ворох села на шляпу посетительницы. Как это случилось, непонятно. Мать заставляла Паулю присутствовать на встречах с клиентками в надежде все же воспитать достойную переемницу семейного дела. Девочка была прилежна и старательна, но не унаследовала ни маминых ловких рук, ни меткого глаза, ни льстивого языка, была застенчива, при знатных дамах-покупательницах терялась, смущалась. Обыкновенно Пауля старалась затеряться в глубине комнаты, безмолвно откликаясь на «подай-принеси», а тут вдруг… села. Да еще и в кресло, предназначенное посетительницам. Она не была уверена, не могла сказать наверняка, но, кажется, покупательница сама ее пригласила. Похлопала по спинке кресла, сказала ласково:

— Тебя как зовут? Иди сюда. Хорошенькая.

Мать как раз отлучилась на минуту в мастерскую. Невежливо было развлекать покупательницу угрюмым молчанием, а как начать разговор, Пауля решительно не знала, поэтому обрадовалась, что та заговорила первой. Машинально присела в кресло, на которое, как ей показалось, важная посетительница указала. Раздался треск. Пауля вскочила. На сиденье лежала смятая шляпка, очень красивая синяя шляпка, на которую мама и ее работницы потратили много часов…

— Это безобразие! — вскричала посетительница. — Какая наглость! Какой ужас!

На крик прибежала мать. Пауля стояла красная, как рак, не в силах вымолвить ни слова, и больше всего на свете хотела в этот миг провалиться сквозь землю, как-нибудь исчезнуть или вовсе умереть.

Грида Ворох рассыпалась в извинениях, обещала все исправить. Посетительница сухо попрощалась и ушла. Мать набросилась на Паулю. Как можно, это ж надо было — родиться такой неумехой, дурой такой!

Странно. Паулю вдруг перестал волновать ужас содеянного и материнский гнев. Она оглядела комнату так, будто увидела ее впервые. Полутемное помещение, пыль, зеркала в бархатной драппировке, вышитые кресла. Высокое, но очень узкое окно, за которым мрачный вечер поздней осени. Лицо матери расплывчато. Кажется, Пауля близорука. Слишком много времени проводит с иголкой в руках. Эти шляпки, эти ткани, коробочки, банты — они вызывают какое-то отторжение, страх, Пауля боится своей неумелости, она все делает не так, если шьет, то непременно уколется, если выкраивает, рука дрогнет и материал испортит… А за окном, наоборот, хорошо, хоть там и осень, и слякоть, и холодно. Свобода там. Чудесно, когда мать ее посылает купить что-то или отнести, бродить бы по улицам вечно, не возвращаясь в ненавистную мастерскую. Пауля любит бегать, играть с мячом, а раньше, в детстве, частенько дралась с соседскими мальчишками. Она жалеет, что не родилась мальчиком, тогда бы ее никто не заставлял шить…

Новое тело — это не просто одежда для замерзшего в небытии духа. Это радостное биение молодого здорового сердца, это тепло воспоминаний, это надежды, радости и мелкие неурядицы земной человеческой жизни, это ни с чем не сравнимое наслаждение, каждый раз — особенное, каждый раз — как первый.

— Не переживай, — сказала Пауля матери. — Испорченная шляпа — вещь поправимая, не так ли?

И ушла из мастерской.

— Бессовестная! Выпорю! — крикнула Грида ей вслед привычную угрозу, которую никогда не осуществляла.

Они жили в том же доме, где была расположена мастерская, только на втором этаже. Пауля пошла не к себе, а в родительскую спальню. Там стояло зеркало в полный рост. Девушка разделась, придирчиво осмотрела свое отражение. Высокая, смуглая, фигура тяжеловата. С возрастом быстро наберет вес, расплывутся бедра, станут неуклюжими длинные ноги, большие груди некрасиво обвиснут под собственным весом. Но в пятнадцать еще все упруго и свежо — то, что называется «очарованием юности». Лицо не сказать, чтоб красиво — слишком крупные черты. Но главное, из-за чего она так хотела это тело — глаза. Удивительные, яркие, радужные. Желтизна вокруг зрачка переходит в ярко-голубой цвет, а по краю радужки серо-синий ободок. Мимо таких глаз невозможно пройти равнодушно.

Конечно, это тело недостаточно хорошо, чтобы прожить в нем всю жизнь. Но на одну ночь — самое то.

Пауля разворошила мамину косметичку. Она делала недозволенное, очень боялась, но переступать через запреты оказалось очень захватывающе, волнительно… Губы темно-сливовой помадой, чтобы выглядеть взрослее, брови подчеркнуть тушью. Волосы… обрезать к черту. Они густые, длинные, вьющиеся, но ломкие, висят тусклой паклей. Остричь как можно выше. Мамины серьги с жемчугом, отцова белая рубашка и широкие брюки. Жаль, Грида, в отличии от дочери, маленькая и худая, ее красивое белье, шелковое с черным кружевом, не налезет на Паулю. Но можно и вовсе без белья. Сапоги и плащ взяла свои, тихо прокралась вниз, в мастерскую, утащила широкополую черную шляпу, самую дорогую из мужских, и, незамеченная, выскользнула из дому. Ночь коротка, чего терять зря время?

Первым делом она направилась в знаменитую на весь Шутен кондитерскую «Три орешка». Больше всего на свете Пауля любила сладости. В кармане у нее позвякивал полный кошелек монет, утащенный у матери. Можно обьесться до тошноты. Пауля никогда не бывала раньше в таких дорогих заведениях, как «Три орешка», хотя по деньгам их семья вполне могла себе это позволить. Мать говорила, что именно в этом залог успеха: видеть свое место и не опускаться до тех, кто ниже, но и не пытаться жить на широкую ногу, как знать.

Запел колокольчик, подбежала юная приветливая официантка. Со второго этажа лилось море света и негромкий говор десятков голосов. Там располагалась одна из самых популярных в городе кофеен. Столики все были заняты, но для Паули мигом нашлось местечко. Девушку в мужской одежде, слишком юную, слишком ярко накрашенную и с короткой стрижкой, приняли за чародейку. Такая уж страна Таллиата: в платье с разрезом до бедра и декольте до пояса гулять ночами безопасней, чем в платочке, надвинутом на лоб и в скромной серенькой одежде. Скромность — верная примета простолюдинок.

Пауля хотела попробовать чего-то роскошного и необычного. Она за свою жизнь пробовала не так уж много. Новизна ощущений вызывала восхищение. Нет ничего прекрасней юности. Да что тут говорить! Пауля даже игристое пила впервые в жизни.

Она заказала множество сладостей с незнакомыми названиями и тревожилась смутным чувством вины. Хотелось собрать все в большую коробку и принести домой, чтобы не есть в одиночестве. Но это было совершенно невозможно.

Много скучных рож в этом вашем Шутене, в хваленных «Трех орешках», много пресных, как каша овсяная, дам всех возрастов и пузатых господ. А кто не пузат, тот прыщав или лыс. Не высидев долго в кондитерской, Пауля ушла искать красивые лица на вечерние улицы.

Провинция этот ваш Шутен. И магов в нем мало, да и с магами сегодня она бы не хотела связываться. Слишком чуткие, слишком сложные. Пусть эта ночь будет легка и беззаботна, как пузырьки в игристом, как ветер, как сама юность…

Пауля всматривалась в лица прохожих, замирала напротив витрин. У гостиницы «Шалига» камердинер выгружал из кареты хозяйский багаж.

— Неушели это дейсвительно лушее место? — осведомился его молодой господин, окидывая недоверчивым взглядом маленькое деревянное здание.

Давно в дороге, должно быть. Небрит, но небритость не выглядит грубой щетиной, светлая, курчавая, в свете фонаря отливает золотом, окружая овал лица мягким сиянием. Тонкие ноздри орлинного носа раздуваются, дрожат, будто от гнева, как у готового к бою жеребца.

Он любит и умеет злиться, этот человек, который ни капли не маг, но держится так гордо и надменно, будто повелевает четырьмя стихиями и в близком знакомстве с пятой. Пауля вдохнула ледяной ночной воздух. Далеко. Но этот господин просто обязан хорошо пахнуть. Чем-то мужским и в то же время с ноткой кокетливого, сладкого.

— Самый бошой номеллл… — приказал он в холле. Акцент очень сильный, но мягкий, не режет ухо, а ласкает, как шорох прибоя.

Пауля, прокравшаяся следом, положила руку на плечо, обтянутое синей замшей, мягкой и теплой на ощупь. Вздрогнул всем телом, развернулся на полусогнутых, готовый броситься в атаку.

Пауля сняла шляпу, прижала к груди, прямо и откровенно смотрела ему в лицо. Глаза у этой девочки необыкновенные. Он не сможет отвернуться.

— Санкя, я моху вам чем-то помошь?

— Мне негде ночевать, — сказала Пауля. — И у меня нет денег, чтобы заплатить за гостиницу. Я ждала кого-нибудь здесь, чтобы попросить… Вы показались мне добрым и красивым. Быть может, вы позволите переночевать… у вас? Меня устроит место в кресле или даже на полу. Только бы не на улице.

***

В шесть утра двое мужчин из рабочего квартала, подходя к мосту через реку Шалигу, разделившую город с их фабрикой, заметили наверху молодую девушку, опасно перевалившуюся через перила.

Переглянувшись, оба ускорили шаг. Тем временем девушка в мешковатой мужской одежде перекинула через перила одну ногу, вторую…

— Сто-ооой!!!

Тело шумно ударилось о серую воду, отдельные брызги долетели даже до моста. Рабочие оцепенели, младший из них опомнился раньше:

— Чего стоим, бегом!

Побежали с моста вниз. Младший раздевался, старший колебался:

— Холодно там. Да и с такой высоты…

Но тоже неохотно полез в воду. Тем временем подоспели другие рабочие, помогли вытащить тело на берег, перевернули девушку на спину.

— Не дышит.

— Паулька это, дочка богачки Гриды, — разглядела одна из женщин.