10

Родители — самые сложные дети. На дочкин авторитет они чихать хотели. Спички от них не спрячешь, из дому выходить не запретишь. А главное, за солидный свой возраст они набрались немалого опыта и сочиняют неприятности с большим вкусом, с размахом, с фантазией, куда там детям обычным, маленьким.

Пробило полночь. Во всех окнах уже давно погасли лампы, опустились шторы. Ледяной ночной ветер безжалостно треплет пальто. Дашут поднимает воротник, сьеживается.

«Что же делать? Где его искать?»

У ног поскуливает рыжий пес, которого она взяла с собой, чтобы не так страшно и одиноко было бродить по городу ночью.

— Только не убегай, — попросила шепотом.

У рыжего все еще нет ни ошейника, ни поводка, ни клички. Не хватило времени об этом позаботиться. Дашут вернулась домой ранним утром, князь еще спал. Он принял снотворное. Отсутствию дочери ночью не удивлялся, вопросов не задавал, и Дашут поняла, что он, наверное, ничего не заметил.

Ближе к вечеру князь ушел на прогулку. И не вернулся.

Дашут тревожило его отсутствие. Он никогда не гулял долго, а сегодня еще холодно, ветренно, погода, как никогда, не располагает. Приятелей в Шутене князь не успел завести. Он не хотел и боялся выходов в общество, встреч со старыми знакомыми, которые уже наверняка осведомлены о его разорении и позоре…

Вечером княжна выходила его искать, прошлась по его любимому парку, навестила ближайшие питейные заведения и табачную лавку. Отца там никто не видел. Дашут опасалась, что ему могло внезапно стать плохо, с его-то больным сердцем.

Пришлось вернуться домой ни с чем. Возможно, он все-таки встретил кого-то из старых друзей и разговорился. Или…

Или женщину. А почему бы и нет? Пусть он беден, но все-таки самый настоящий князь. Да и к тому же отец умен, обходителен, хорошо одет и очень добр. Почему бы ему не понравиться какой-то женщине?

В общем, княжна решила не тревожиться и лечь спать. Но страх почему-то не отпускал. Может, ему вдруг действительно стало плохо, он упал и где-то лежит посреди дороги, никому не нужный? А может, госпожа Зитмапд, уже пытавшаяся упечь Дашут в тюрьму, теперь решила отомстить, похитив, или, того хуже, прикончив ее отца? Как она сказала там, на крыльце суда: «Ты пожалеешь. Око за око».

Не выдержав мучительности этих мыслей, Дашут встала, оделась, взяла с собой маленький осветительный шар, револьвер, собаку, и вышла во двор. Все дома уже спали. Царила тишина, которую нарушал только ветер. Княжна гладила жмущегося к ногам пса и не понимала, что ей делать дальше. Идти в парк? Уже была там. Да и, возможно, она зря паникует? Засиделся где-то в компании…

Опять вернулась в квартиру, не раздеваясь, села в кресло. Хоть бы он был жив, маленький, самолюбивый, до смешного гордый, но совершенно беззлобный и не способный за себя постоять человек. Главным чувством, которое Дашут испытывала к отцу, была жалость. Это чувство родилось еще в детстве, когда он терялся, злился в присутствии маминых «прекрасных друзей», ревновал, хотел их унизить, на худой конец закатить скандал — и боялся, делал робкую попытку кого-то задеть, и тут же раскаивался, отступал.

Уже ближе к утру ее разбудил звон ключей, будто кто-то с той стороны двери никак не мог попасть в замочную скважину. Открыла.

Князь едва стоял на ногах. Без шапки, без перчаток, в распахнутом пальто, незавязанный шарф почти волочится по полу. Долго щурился на Дашут так, будо не мог узнать:

— А, это ты…

— Папа, ты пьян.

— Я трезв, как никогда. Я был пьян. Но теперь я трезв. А еще ночь, да? А чего ты не спишь?

— Тебя жду. У тебя ведь больное сердце, тебе нельзя так.

— У меня нет сердца. Разбили. Совсем разбили.

— Ну ладно, завтра расскажешь, где был. Раздевайся и ложись спать. Давай помогу, — Дашут стащила с него пальто, за руку подвела к постели. Князь оттолкнул, упал в кресло.

— Не надо. Я не хочу спать. Посижу. Ты иди. Иди.

— Воды выпей, — Дашут не знала, что с ним, с таким, делать. Князь был не только нетрезв, но еще чем-то сильно расстроен. Открыл ящик, достал оттуда портсигар. Недоуменно уставился на пустоту внутри. Досадливо отшвырнул. Задумался над чем-то. Застегнул пиджак, пригладил волосы, покивал головой. Рявкнул раздраженно:

— Да уйди ты уже!

Но когда Дашут отступила к двери, поднялся следом. Развел руками, подыскивая подходящие слова.

— Ошибки, — сказал он. — Все мы делаем ошибки. Все грешны. Я тоже. Твоя мать очень грешна. Но я прощаю. Любил ее очень. Пусть Творец простит. И меня, и ее. А ты это… С мужем должна помириться. Должна.

— Хорошо, — соврала Дашут. Князь обнял, похлопал по спине и оттолкнул.

— Ну иди. Иди. Я посижу еще.

— Спокойной ночи, папа.

Но Дашут не ушла, подслушивала под дверью. Князь разговаривал с собою, но слишком тихо, чтобы можно было расслышать. Потом раздался щелчок ключа. Запирался верхний ящик письменного стола, они хранили там важное: деньги, документы, револьвер…

Дашут заглянула в щелочку. Князь со злостью хлопнул ящиком и обвел взглядом комнату. Схватился за Дашутину сумочку, небрежно брошенную на стул.

Дашут брала с собой оружие и позабыла возвратить его на обычное место.

Князь вынул именно револьвер.

— Стой! Не смей! Отдай немедленно! — Дашут ворвалась в комнату, схватила за руку. Князь от неожиданности разжал пальцы, позволил забрать у себя оружие. Княжна от греха подальше спрятала револьвер в ящик, заперла и унесла ключи.

— Немедленно обьясни, что все это значит!

Князь шевелил губами и не мог ничего сказать. Его голову и шею залил румянец, даже лысина покраснела.

— Я проигрался в карты, — наконец выдавил он.

— Сколько?

— Четыре тысячи золотых.

Это было в десять раз больше, чем Дашут задолжала Зитмапд.