9

Ночами особенно холодно. Ветер сносит с лап. Небо светится, морозно-розовое, того гляди, просыпется снежной мукой. Шуба уже не греет, нос мерзнет, даже укрытый хвостом. Мех лезет клочьями, вместе с палыми листьями втаптывается в серую грязь. Лешак скрипит все тише, все чаще спит. Его пора прошла. Лисе бы радоваться, что надсмотрщик-садовник уже не поспевает за рыжим хвостом, да только холодно и голодно для радости. Сырое мясо, небрежной рукой бросаемое ей с крыльца, клюют вороны. Прежние улетели, появились новые, огромные, трусливые, чуть рыжина в кустах мелькнет — «Кар-кар!», и в небо. Изредка выходит из дому друг-кот, тоже полакомиться дармовым мяском. Он теперь все чаще у камина, а на сад предпочитает глядеть из окна.

Черно-белый брехучий барбос весь в блохах. В его будке теплей, чем под открытым небом, но шкура так чешется — спать невозможно.

Когда беловолосый купец уезжает, в дом ход закрыт. Отгоняют, ругаются, леший ловит за хвост. Беда для всей челяди — эта лиса! Бурчит желудок лисий, снится ей в короткие минуты дремы томатный сок, густой и сладкий, из жил, на шее порванных, текущий. Девка, то ли повариха, то ли горничная, выгнавшая как-то раз лису из кухни шваброй, часто бегает по двору, к лошадям любит ходить, морковью угощать. Смеется громко, пахнет сладкой сдобой и розмарином, юбка и передник хрустят от чистоты, когда идет — мелькают ноги белые, полные, соком томатным доверху налитые.

Прошмыгнула один раз лисица в конюшню следом, да как цапнет ту ножку белую! Визгу было на весь двор! Зато напилась лиса сладко. Каждый день теперь выжидала белоногую у крыльца. Горничная стала беречься. Без швабры за порог ни ногой, чуть что — верещит. Пыталась лиса других цапать. Экономка — сухая жердь, зуб об ляжку сломишь. Конюх носками и бельем нестиранным шибко воняет, лису тошнило два часа.

А тут случилось событие — новый садовник приехал на смену засыпающему лешему. Немолод, с сединою в бороде, но крепкий, широкоплечий. Поселился в домике, раньше закрытом, что у самого дальнего края сада стоял. Лиса пошла знакомиться, монету золотую в пасти принесла, чтоб, значит, не обижал ее, как леший. На крыльцо монету положила, уселась и внимательно на садовника посмотрела.

Седобородый засмеялся.

— У, какая! А мне говорили, кусачая ты, человечину любишь.

Лиса заскрипела возмущенно, мол, как можно! Врут все!

Садовник в дом — она за ним. Первым его порывом было выгнать, но передумал, махнул рукой:

— Ну заходи в гости, раз пришла. Ох, шуба красивая. Моей бы дочке такую на воротник.

Развел огонь, сел чай пить. Лиса тем временем важно, танцующим шагом по его кухоньке прошлась, обнюхала все. Сьедобного, однако, нет почти…

— Баранки будешь?

Заверещала, подскочила, носом и лапами к той баранке потянулась, чтоб только не подумал, что нет. Баранка была твердая, черствая и жевалась с трудом, но хлеб же! Еда человеческая! Лиса вмиг разгрызла, за второй потянулась, лапами на стол встав. Она не умела, как кот, мявчать, тереться об ноги и умильно-просяще смотреть в глаза — считала подобное ниже своего достоинства. Не просила — требовала.

— Нельзя на стол! — рявкнул садовник. От неожиданности лапой дернула, кружку с заваркой прямо на блюдце с баранками опрокинула. Крики! Ругань!

— Пшла вон!

И веником по хребту!

Обидел лису. Зря.

Двери в дом садовник не запирал. То ли по забывчивости, то ли всей местной челяди доверял. Прикрыл только плотно и вышел. Лиса это проследила, как ушел — из кустов вышмыгнула, скулила, скрипела, когтями проклятую дверь исцарапала, пока удалось, повиснув на бронзовой ручке, открыть.

Первым делом связку баранок утащила, яблоко спелое и рыбу сушенную под крыльцом закопала, а потом приступила к работе. Все, что можно разбить, разбила, погрызла все усеянные буковками бумажки, а медные монеты тоже закопала под крыльцом. Ведро с водой перевернула, подушку разодрала в хлам и перья. Попалась, когда одежду садовника тащила топить в самой грязной луже.

— Мой! Мой костюм хороший! Шкура рыжая! — завопил седобородый, чуть не плача, кинулся отнимать. Лиса рычала и не отдавала. Пиджак треснул, рукав оторвался.

— Убью! — завопил садовник. — Застрелю и на хозяина не посмотрю! Ах ты ж падлюка!

Лисица удрала, но не далеко. Уши ее радостно дрожали от воплей бородача, увидевшего разгром в доме. Быть гордою и злою голодно, зато весело.

— Пристрелю подлую тварь!

— Никакого житья от нее нету, — соглашались другие слуги, которых садовник призвал в помощники и свидетели.

Немного времени прошло, (лиса давно потеряла счет дням, хотя вначале пыталась высчитывать, какое сейчас число на календаре) — может, через два или три дня к садовнику приехала гостья, старшая дочь. Девка молодая, приятная глазу и носу, хотя и не настолько «кровь с молоком», как белоногая горничная. Назло садовнику лиса решила дочку сьесть, залегла в засаду.

К лисьей печали, дочка все время в доме сидела, раз только вышла, и то в сопровождении белоногой горничной. Пока девки болтали, удалось подобраться близко, один рывок оставался…

— Берегись! — страшно закричала горничная. — Гадина рыжая сзади! Тут такие дела: ходишь — оглядывайся! Хоть бы твой отец ее пристрелил!

Только под вечер выдался момент, когда дочка одна осталась дома, и дверь была прикрыта неплотно. Лиса осторожно просунула в щелочку голову, принюхалась и только потом вошла. Дочка садовника гремела кастрюлями и ничего не заметила. Слева, из маленькой комнатки пахло тоже человечиной, но какой-то другой. Тихо-тихо прокралась туда.

В гнезде белых тряпок спал маленький человек. Лиса неслышно подошла. Ребенок был налит свежей кровью до самой розовой макушки. Его мягкая светлая кожа пахла корицей. Но лисицу сейчас звал не голод, а какое-то другое, непонятное чувство. Она запрыгнула на кровать, внимательно рассмотрела ребенка со всех сторон, лизнула в щеку. Маленький человек распахнул серо-синие, уже вполне осмысленные глаза, повернул голову к лисе. Вопросительно заугукал, попытался дотянуться ручками до рыжего носа.

— Что, проснулся уже? Ням-ням хочешь? — дочь садовника, услышав их невнятную возню, заглянула в комнату, вытирая руки полотенцем. Лису увидела — полотенце уронила.

— Папа! Она здесь! — завопила, бросилась к ребенку. — Папа! Она Мику сьесть хотела!

Оскорбленная такими подозрениями, Алессия зарычала и бросилась в атаку. Пронзительно заревел младенец. На крики сбежались и леший, и садовник, и вся прочая челядь. Пришлось спасаться бегством. Дочь садовника, подвывая и размахивая окровавленными руками, заявляла, что проклятая зверь хотела сьесть дитя и уже пасть свою зубастую возле младенческой шейки распахнула.

Поднялась суматоха. Садовник кричал, что ему плевать на хозяйский приказ, когда внука его чуть не сьели, схватился за ружье. Среди слуг не нашлось никого, кто бы захотел его остановить, а старый леший уже два дня, как впал в спячку.

Страшная ночь пришла. Охотились всем домом, даже барбоса на службу призвали. Он, ясное дело, подругу-лису не стал бы кусать, но по запаху находил легко. Листья опали, сад стал прозрачен; лиса знала в нем каждое укрытие, и темнота ночная была для нее спасением. Однако дважды была на волосок от смерти: что-то просвистело мимо головы; горячее потекло по холке, стало невыносимо больно, и лиса поняла, что дробина разорвала ухо. Другой раз догадались искать под крыльцом большого дома, но лиса зарылась в палые листья и грязь, не заметили.

А утром приехал Мербир.