17

— Чего ты хочешь?

Лиса снова заверещала сквозь зажатый в пасти футляр со свитком Арумециса.

Ее ловили втроем: Аматин, Росмут и его камердинер, но рыжая дрянь проскальзывала между ног с невероятной ловкостью, отбегала в сторону, садилась и смотрела на мужчин с таким презрительным негодованием, что Аматин ощущал себя нерасторопным холопом, которого, возможно, сейчас прикажут выпороть на конюшне.

— Барыня, мы не разумеем, что вам угодно!

Курицу для нее уже зарезали. Подношение вызвало у лисы чрезвычайное негодование — поддетая лапою кура, как мяч, полетела в лицо Аматину. Терпение, а вместе с ним и благодарность мужчин подходили к концу.

— На воротник пущу!

— Она мохет быть оборотнем? — спросил Росмут.

Аматин пожал плечами.

— Не слышал о лисах. Волки у нас оборачиваются, это да…

Росмут что-то обдумывал. Демонстративно заложив руки за спину, подошел к рыжей скрипучке. Встал на одно колено. Лиса смотрела заинтересованно.

Вытянул губы трубочкой, осторожно поцеловал животное в черный нос.

Лиса чихнула, чуть не выронив драгоценный футляр.

— Не помогло, — разочарованно констатировал Росмут.

Аматин не удержался от хохота.

— Принцесса осталась скотиной!

Лиса завизжала особенно громко, вытянула шею. Животное словно пыталось что-то сказать.

Росмут хмурился.

— Шейна? — пробормотал он на лавойском. Дотронулся до кожаного ошейника на шее лисы, прикрытого пышным мехом.

Лиса замерла, изо всех возможностей выпятив шею и вздрагивая от напряжения.

Росмут щелкнул застежкой ошейника.

Лиса взлетела вверх огненною пружиной, принца отшвырнуло, камердинер бросился к нему на помощь, Аматин изумленно потер глаза.

На грязном полу их полунищего пристанища сидела самая красивая женщина из всех, которых он когда-либо видел. Огненно-рыжая и совершенно нагая.

***

— Это точно тот самый свиток? — осведомился принц брюзгливо.

— Он! Он! Привез, любовался, ему показывал! — кивала лиса-оборотень на Аматина. Голос у красавицы оказался препротивнющий, пискучий и пронзительный. Первым делом она в клочья растерзала ошейник, пустив в ход зубы и отнятый у Росмута кинжал, затем перекопала весь принцев багаж, камердинер, который пытался ее остановить, получил в лоб. Зубки у красотки острые, глаза желтые, дикие, шипит страшно, того гляди в горло вцепится. Напялила на себя брюки принца, его же рубашку, брезгливо обнюхав каждый шов и заявила, что ей теперь положена награда. Ей! Ей! А не Мербиру, и уж тем более не этому грубияну (кивок в сторону Аматина), ибо именно она свиток в пасти принесла.

Окажись они наедине, Аматин проучил бы эту сучку, но принц загорелся, смотрел на рыжую с не меньшим вожделением, чем на драгоценный свиток. Оставалось скалиться в улыбке и «шутить», что лиска, наверное, Мербиров шпион.

— Он меня превратил в зверя и держал в рабстве! — прошипела красавица в бешенстве. — Я б его убила!

— А наш белый волк-то редкий извращенец! Предпочитает прекрасной женщине лисицу. Госпожа, вы поедете с нами? Мы люди простые, к подобным извратам не склонные…

— С тобой не поеду, мошенник, с ним — да! — лиса ткнула когтем в Росмута.

Аматин сцепил зубы, чтоб не вырвалась какая-то резкость. Он не привык терпеть подобное обращение, да еще и от безымянной зверушки. Ну ничего. Еще поквитаемся.

— Господин, — сказал тем временем камердинер негромко на лавойском. — Нам надо бы в путь. Я уже договорился о лошадях и повозке.

Росмут теребил в руках свиток, не решаясь сломать печать.

— Пора ехать, — убеждал камердинер.

— Да… — Росмут спрятал пергамент в футляр и засунул во внутренний карман сюртука. — Отправляемся.

***

Как на зло, среди ночи посыпался снег, мелкий, противный, первый в этом году. Росмут по самые глаза занырнул в воротник и тихо трясся. Может, даже не от холода. Когда получаешь то, чего очень долго жаждал и добивался, сложно не испытывать волнения. Аматин, напротив, был разогрет настолько, что снег ему вовсе не мешал. Жизнь хороша особенно, когда понимаешь, что из оборотничьего логова ты мог бы живым не уйти. Лошади мерной рысью уносили их в ночь, подальше от страшного места. В Таллиату путь теперь заказан на ближайшие годы, но принц обещал кроме денежной награды хлебную должность.

На волне этой радости Аматин вспоминал случаи из прошлого, когда тоже не умер.

— Я до этой магии, до волшебства никогда не был жадный. Я простой человек. Мне много не надо. Друзья, вино, веселье, красоточки, уток пострелять, мазня, опять же… Эх, не стал я знаменитым художником, а мог бы… Так вот. За пределы того, что дано человеку, никогда не стремился выйти.

А мой друг, Касмир, с которым мы вместе Вертянку копали — одержимый был! И других из нашей шайки тоже заразил. Один я в стороне от этого оставался. Они уже и смеялись надо мной, пустой ты человек, Ама, говорили, ничего на уме, кроме золота, и то быстро тратишь. Ну что делать? Я такой. Карман у меня дырявый с рождения, сколько в него не сыпь, все пропадет…

Так вот. Касмир, в отличии от меня и других сорвиголов, на Вертянку приехал не золота старого накопать, или артефакт какой-то редкий, чтобы потом продать и пропить, а, не поверите, за источником магии. Бессмертия хотел, знаний древних… Магом стать, в общем. Я ему говорил — приятель, раз природой не дано, не нужно тебе, значит.

И вот мы однажды нашли… Ну как — нашли… А-аа, пусть будет «нашли». Вещь одну.

Кинжал голубого металла, изогнутый, как серп. Помню, Касмир аж затрясся. «Макошь» — говорит, — «Таким нити судеб резала».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вещь что надо. Маги за такое не торговались бы даже. Всем четверым на безбедную жизнь хватит. Договаривались артефакты не трогать, знали, что опасно. Но нет. Касмир над этим ларцом день и ночь сидит, как ворон. Руку протянет — отдернет… Взял. Говорит, мол, как я такое сокровище магам отдам? Зачем мне их золото поганое, когда у меня в кулаке все судьбы людские будут?

Мы все расселись, ждем. Мол, ну что там с могуществом, есть? А он держит кинжал и так тихо-тихо «Ничего не почувствовал». В ларец кинжал положил, закрыл, и ушел. Вроде как спать. Тут мы переглянулись. Приятели зашептались, мол, врет, давайте сами попробуем. А чего, могущество лишним не бывает. Я отговаривал, как мог. Сам участвовать отказался. В общем, парню нашему, Армику, плохо стало, скрутило. Постарше, мощный человек, солдат бывший, говорит, мол, слабак, мне хоть бы хны. Но тоже кинжал поспешил выпустить. Меня любопытство разбирает, сижу над ларцом, руки тянутся… но смог. Удержался. Я человек простой, мне магии не надо.

Ночью будит меня Касмир, я тогда спросонья… не разглядел… вроде в свете костра он весь белый был. Говорит, мол, когда я коснулся рукоятки, такой ужас меня охватил. Увидел всю бессмысленность жизни, что весь мир наш, и звезды, и все-все, что есть — лампадка в океане ничего. Горит огонь, колеблется, вот-вот потухнет. И так, говорит, ясно увидел, что нет ни надежды, ни смысла, что жить стало незачем.

Я его утешал. Утро настанет, морок развеется, а если нет, то в Таллиате к целителям пойдешь, они и не такое лечат. Он не слушал. Засмеялся злобно.

— Умер я! Не веришь? Глянь на них! Они тоже кинжал брали!

Я посмотрел на моих спящих друзей и в бледном свете костра показалось мне, что оба не дышут. Я взял руку старшего. Она была холодной и тяжелой, будто каким-то образом успела окоченеть. Постарался нащупать пульс — не смог. Меня охватил неописуемый ужас.

— А ты тоже мертвый? — спрашиваю у Касмира. Он скалится:

— Оно хочет, чтобы ты его привез в Таллиату. Забирай ларец и уходи, пока другие не встали. Я б сам тебя, — тут Касмир потянул руки к моему горлу. — Да оно не пускает. Велит сказать, чтоб вез его в Таллиату.

И тут вдруг я так ясно понял, что не мой друг Касмир со мною говорит, а оно! То, что лежит в ларце! Нет больше Касмира!

— Я отвезу, — говорю. — Но при условии, что сам в живых останусь.

Он заскрежетал:

— Бери ларец!

А тут два моих друга тоже «проснулись». Встали — и ко мне! Я ларец хвать! Инстинктивно понял, что он меня каким-то образом может защитить. Держу ларец перед собой, как Святое Писание, вижу, замешкались, хотят ко мне подступить — и не решаются.

— Друзья мои, — говорю. — Что с вами?

— Кинжал, — говорит старший. — Отдай. Холодно нам. Не спится, и не живется. А ты остался горячим, хитрец.

— Белобог вам в помощь, — говорю. — И целители.

А сам отступаю. И тут старший как забулькает страшно! И упал навзничь. Знаете, я видел раньше. С таким звуком из трупов, недавно умерших, газы выходят.

И как бросился я бежать! Рассвет застал возле какого-то озера, карту открыл… На следующий день добрался до места, где мы лодку прятали, чтобы переплыть обратно через пролив. Не спал, не ел… Как только нога моя ступила на берег Таллиаты — выбросил эту гадость… В лесу под деревом оставил, камнем придавил… Мог бы отдать магам, но что-то мне сказало, что лучше даже не пытаться. Какой-то голос… Больше в жизни на эту проклятую Вертянку не поеду…

Когда Аматин замолчал, ночь стала тревожной.

— Хорош сказки сочинять. Тебе б в писатели, — буркнул наконец Росмут.

— Люблю приврать для красоты, бывает, не спорю. Но тут ни слова не соврал, клянусь! Никогда в жизни ту ночь не забуду, и разговор с мертвым другом…

***

На рассвете они приехали на железнодорожную станцию маленького городка Двуражи. Камердинер ушел узнавать расписание и… пропал. Его не было двадцать минут, час… Дал гудок паровоз, идущий как раз к Вескару, куда им и надо было, но Росмут наотрез отказался уезжать без старого слуги. Аматин бегал по окрестностям, искал. Когда вернулся, принц был бледнее трупа.

— Свиток пропал. Я его прятал на себе, тут, — похлопал себя по груди. — Пропал…

18

Хозяин постоялого двора был зол на гостей: разбудили посреди ночи, переполошили! Хотя, надо сказать, хорошо заплатили за беспокойство. Наняли повозку и еще до рассвета отбыли. С ними уехала рыжая женщина в мужской одежде. Хозяин еще подивился, откуда она взялась.

Аматин с ними был.

В душу будто нагадили вороны. Кружат в сером небе, мерзавки, кричат… Выйдя во двор, Дашут достала револьвер, неспешно зарядила, прицелилась в небо, но заметила взгляды селян — опомнилась.

Мербир как услышал про рыжую, окончательно потерял интерес к Дашут, оборотился и белым вихрем кинулся по следу. А княжна вернулась в Шутен.

Хотелось пропустить свою станцию, уехать куда-то к ледяному осеннему морю, там, где не ждет никто и никому нет дела… железная дорога подвергает путешественников большому соблазну. Дает иллюзию свободы.

Отец повеселел за время их разлуки, даже цвет лица стал здоровей. Все хорошо, пусть Дашут не волнуется — он отдал долг! Да, пришлось взять еще один кредит, у гномов… Друг свел, договорились… Но зато этот долг выплачивать можно не сразу, частями, а там, глядишь, он перевод закончит, заработает, а то и книгу свою, сложный исторический труд, издаст, Дашут помирится с мужем… Все хорошо, главное, что время теперь есть.

Ни копии договора, ни копии расписки у него, разумеется, не было. Когда Дашут об этом спросила, растерялся, встревожился. Смутно догадывался, что где-то попал впросак, но боялся это осознать.

Вот что бывает, когда дела берется решать человек, отродясь ничего не решавший.

Долг карточный через суд не взыщешь, а вот банковскую ссуду под кабальные проценты — наверняка.

Дашут даже не удивилась новому несчастью. Кругом одни враги. Пора уже начинать защищаться, а не стоять с растерянно-добродушным видом, перед всеми извиняясь.

Гномы слишком обнаглели. Взять за горло этого «друга»-картежника, вытрясти признание, письменное, что его наняли гномы нарочно для обмана князя (теперь Дашут в этом не сомневалась), что он шулер, и с этим признанием тащить игрока и гномов в суд.

Вот только просто так мерзавец не признается. Дашут необходима помощь мага, желательно менталиста. Княжна отправила тете Любаве два письма и телеграмму, но ответа до сих пор не получила. Возможно, придется искать другого чародея. Но дело-то деликатное, к кому попало за помощью не обратишься. Среди Шутенских магов у Дашут не было близких друзей. Подруга по колледжу Чаулина далеко, учится в Найкаре…

Но Шутенское общество княжну Тавлад еще не позабыло. Нагрянула с визитом Полеся Труг, незамужняя барышня двадцати трех лет, к слову, кузина жены Честамира Игруса. Дашут была слегка удивлена, но не отказалась от приглашения на дружеский вечер у Тругов. Собралось небольшое общество: Русанна Артау, двое молодых людей — дальних родственников Тругов и сам Честамир. Тихо сплетничали, играли в карты. Дашут задыхалась в маленькой теплой гостиной. Нарядные томные женщины без печати забот на челе, сытые, слегка заскучавшие мужчины, табачный дым… Другой мир. Мир высшего общества, в котором Дашут больше не ощущала себя полноправной обитательницей, а всего-лишь любопытным экспонатом. Привороженный гном, покончивший жизнь самоубийством — надо же, как это необычно!

Дашут старалась смеяться:

— Господин Игрус, если я кого-нибудь убью, вы же засвидетельствуете в суде, что я была не в себе, заколдованна или сумасшедшая? Я могу расчитывать на вашу помощь? Это не шутка! Я намерена отомстить гномам за поруганную честь, испорченную репутацию!

Под конец вечера, когда все притомились, разбились на маленькие компании, Честамир сам увлек Дашут в соседнюю комнату.

— Я могу вам чем-то помочь? Я был бы рад, если так.

Но ему не пришлас по нраву идея разоблачить нанятого гномами игрока, господина Улипку, с которым Игрус, кстати, был шапочно знаком.

— Это бросит тень на репутацию вашего отца. Карточный долг — это святое…

— А святость карточному долгу у Белобога вымолили наверняка шулера? — язвительно усмехнулась Дашут. — Удобно! Прекрасно! Продаться нелюдям, напоить и обыграть убитого горем человека, затянуть его в долговую кабалу — это не грех, и не пятно на репутации, а вот не отдать этот обманом сляпанный долг шулеру — это да, это страшный ужас и полный беспредел! Простите, Честамир, у нас с вами слишком разное представление о чести и святости. Не стоило затевать этот разговор. Я прошу вас меня извинить.

Честамир поймал ее за талию.

— Не горячитесь! Не горячитесь! Хотя вы очаровательны и в гневе. Давайте думать. Возможно, вашему отцу можно помочь каким-то другим способом? Я ведь желаю вам только добра и не могу бросить в беде. Об этом нам надо побеседовать более обстоятельно, обсудить… Вы согласны? Я предлагаю попрощаться с нашими друзьями и обсудить все наедине в каком-нибудь тихом приличном заведении…

Дашут колебалась. Ее лихорадило целый день, бездействие и собственная беспомощность стали уже нестерпимы. Надо что-то срочно предпринять. Она готова была идти напролом, переступать через границы…

— Такие вопросы сгоряча не решаются. Поедемте. Вы ведь знаете, я очень… трепетно к вам отношусь, Дашут. Какждая встреча с вами для меня радость…

Он целовал руку, которую княжна не решалась отнять.

— Чрезвычайно любопытное признание, — прозвучал внезапно холодный голос. — Со своей женой, как я понимаю, ты не настолько рад встретиться, как с нею.

Дашут обернулась. В дверях стояла госпожа Игрус. Высокая, белокурая, пылающая румянцем праведного гнева. Правой рукой она по привычке обнимала большой беременный живот.

Княжна застыла, как истукан, не в силах вымолвить ни слова. Больше всего на свете она хотела в этот миг провалиться сквозь землю, как-нибудь исчезнуть или вовсе умереть.

Что-то говорил Честамир. Позади его жены любопытно толпились, заглядывали в комнату другие гости. Слова и возгласы доносились словно сквозь толстый слой ваты.

А потом… Странно, но Дашут вдруг стало безразлично, что говорят и думают о ней все эти люди. Она осмотрела комнату, словно впервые, ей показался непривычным запах собственных духов и невысокий рост…