22

— Господин Севада, примите нашу глубойчайшую благодарность за выполнение столь рискованного и сложного дела! — незнакомец шагнул к Росмуту и энергично пожал ему руку, не обращая ни малейшего внимания на угрожающе взведенный курок револьвера. — Очень рад вас видеть живым и невредимым! Очень ждали вас!

— Боюсь, вы меня с кем-то путаете… — растерянно проговорил Росмут, опуская оружие.

— Нет, вовсе нет! Никакой ошибки быть не может! Как зовут вашу очаровательную спутницу? Рад, очень рад! Ваше присутствие украшает нашу встречу! — незнакомец поцеловал Алессии руку. — Могу я узнать ваше имя?

— Она ведьма! — подал голос Аматин.

— Правда? — незнакомец вгляделся в Алессию.

Его лоб пересекала тонкая кожаная повязка, расшитая камнями, под курткой поблескивало несколько медальонов, в правом ухе две серьги с зелеными камнями, на пальцах перстней больше, чем у Мербира. «Маг!» — почему-то решила лиса: то ли из-за обилия украшений, которые могли оказаться артефактами, то ли ее насторожили глаза незнакомца — темные, затягивающие, как черная вода зимней реки.

— Я не ведьма! Я жертва колдуна!

— Господин Севада, вы не представляете, каким напряженным и волнительным было для нас время ожидания, — незнакомец вновь переключился на Росмута. — Рад, очень рад! Позвольте проводить вас в наше скромное убежище…

Он даже приобнял Росмута за плечи, тот негодующе отшвырнул его руку… попытался… Согнулся от удара под дых, незнакомец выдрал из его руки револьвер, сунул руку под расстегнутый сюртук, вытащил тот самый свиток, Росмут попытался отнять, от следующего удара оказался на земле, Алессия в первые секунды замешкалась, не понимая, бежать ли к Росмуту, или от всех подальше в лес. Ее окружали мужчины в грубой охотничьей одежде, от всех одинаково пахло какой-то неприятной травой. Алессия не успела принять решение, как ей на шею накинули колючую удавку, взвизгнула, схватилась за горло, на лицо лег вонючий платок…

В глазах потемнело, но Алессия цеплялась за жизнь с яростью дикого зверя. Что-то сдавливало горло, надо сражаться, ни в коем случае нельзя терять сознание!

Ноги подкашивались, кто-то поддерживал ее в вертикальном положении, сквязывали руки за спиной. Удавка на шее впивалась в кожу тысячью мелких колючек, сжималась все тесней. Только бы не потерять сознание! Еще один вдох, еще…

Она не могла даже закричать, умолять прекратить ее душить. Кто-то взвалил ее на плечо и куда-то потащил, ветки цеплялись за одежду.

Удавка была почти живым существом. Алессия видела ее мысленным взглядом, как красную пылающую нить, обернутую вокруг горла. Если напрячь все мыщцы шеи до звона в ушах, до вогнанных глубоко в ладонь ногтей, то невероятным усилием удается отдовинуть, ослабить эту проклятую, впивающуюся в кожу нить, но долго выдерживать такое напряжение невозможно, и вновь горло сжато, невозможен ни вдох, ни выдох, в голове туман, по телу скользкой змеей расползается парализующий ужас: «Я умираю!»

Алессия никогда не думала, что умирать — это настолько страшно и неприятно. Она обещала больше никогда не воровать. Не сквернословить. И вообще податься в монастырь.

Чудовищное напряжение всех сил, удавка слегка разжимается, вдох, выдох, боль, удушье, красные вспышки перед глазами, «не хочу умирать!» и снова каким-то непостижимым усилием воли удается на две секунды ослабить удушающую нить. Вдох-выдох. Две секунды. Воздуха не хватит, чтобы крикнуть «Умираю!», «Прекратите!» «Умоляю!» «Все, что хотите!»

Сгрузили на пол.

— Таканив!

Алессия слышала, как они переговариваются, даже понимала отдельные слова.

— Таканив!

«Лиса»

— Сикерза!

«Ценность, подарок»

— Крум!

«Уничтожить»

Вдох-выдох.

— Помогите! Росм… Я задххх…

Воздух закончился. Резкая боль в горле. Отчетливое пониание, что сейчас ее земная стезя оборвется.

Только бы не потерять сознание…

— Ыгр-рр…

Вдох-выдох.

Щека на чем-то мягком. Похоже на мох. Чьи-то сапоги. Ходят туда-сюда.

— Вы не прештавляшь, кохо похитили! — визжит Росмут.

— Крум?

Отрывистый, резкий язык. Алессия понимает только отдельные слова. Но кажется, кто-то ответил «Не знаю. Думать»

— Хаю-ю-и крум!

«Убить»

— Тебе свиток было приказано принести, а не его носильщиков!

— Я пытался! Он за ним все время следил! — огрызается Аматин. — Э! Полегче!

Глухой удар. Кажется, предателю попало.

— Таканив — хорошо, таканив — сикерза для Шамхара, — говорит тот, который весь увешан побрякушками, наверно, их предводитель, присаживаясь на корточки возле лица Алессии. — Ты действительно оборотень?

— Сними, умираю…

Воздух снова заканчивается слишком быстро. Удавка, как мощная лапа, сдавливает шею, кажется, даже позвонки вот-вот хрупнут.

— На эту уловку я не поддамся, — усмехается предводитель. — Веди себя хорошо. А то убью.

Он проводит пальцем по лицу Алессии и поднимается.

— Берем обоих. В дороге разберемся. Пакуйте в ящики, как груз. Ву-су, ву-су!

«Торопитесь»

«Язык южных царств. Махойхат… Мама не зря учила…» — всплывает в памяти сквозь туман. При мысли о единственном человеке, который ее любил, начинают течь слезы. Мама много знала. Они разговаривали на иситальском и махойхате. Мама говорила, что Алессия обязательно должна выучить эти языки. Язык врага необходимо знать…

Алессия слышала махойхат впервые со времени детства. «Значит, мы попали в лапы южанам» В таллиате южные маги считались исчадиями зла. Говорили, что они очень жестоки и не брезгуют человеческими жетвоприношениями.

«Что с этим делать?»

«Забираем всех»

Какой-то звук. Все замолчали. Алессия попыталась приподняться. Это было непросто со связанными за спиной руками, придавленными весом тела.

— Тихо, тихо. Я не драться пришел.

Какая-то мхом заросшая пещера, куча людей, связанный Росмут, ящики, вещи разбросанные. Свет откуда-то сверху, там вроде ступеньки, выход…

На пороге стоял Мербир, голый, босой, безоружный, с расцарапанным до крови плечом.

Два дня Дашут бегала по городу в какой-то лихорадке, не обращая внимание на усталость, простуду, треснувшую и протекающую подошву ботинка. Боялась, что если хоть на минуту остановится, на нее сразу навалится вся безвыходность ее положения, воспоминания, кошмары и она сойдет с ума. Даже ночью не спала, ходила по комнате, расписывала схемы в тетрадке.

Странное происходило в ее жизни. В череде неприятных «случайностей», на первый взгляд между собою будто и не связанных, прослеживалась некая искусственность. Странной была внезапная влюбленность гнома и его самоубийство, ярость Зитмапд, даже не пожелавшей выслушать Дашутины обьяснения, проигрыш отца в карты, письмо, которое заставило госпожу Игрус срочно примчаться на квартиру к Трутам, наконец, Дашутино странное состояние позапрошлой ночью…

Кто-то игрался ее жизнью, кто-то пытался уничтожить, причем чужими руками. И не столько уничтожить физически, сколько унизить, растоптать, довести до самоубийства.

Казалось бы, кому нужна княжна Тавлад, потомок разорившегося рода, скромная, незаметная, исполнительная помощница директрисы колледжа, чтобы ради нее плести столь замысловатые интриги?

Дашут нашла только один ответ.

Она не очень пониала, что ей делать. Поговорила со служанкой погибшего гнома, с горничной Зитмапд, нашла рабочего, который был свидетелем прыжка с моста через Шалигу пятнадцатилетней девочки, дочери шляпницы. Оказывается, за последний месяц с того моста еще две молодые женщины бросились.

«Надо спешить» — билось в голове. — «Надо спешить. Скоро он (она, оно?) нанесет новый удар.

Дашут задумала… розыгрыш. В этом деле у нее был немалый опыт. Когда она еще училась в колледже, благодаря ей туда дважды вызывали экзорциста.

***

Единственная лавка в Шутене, в которой продавали насекомых, приютилась в старом обшарпаном домишке в двух шагах от бывшего Дашутиного колледжа. Человек с улицы никогда бы не догадался, какой удивительный мир прячется за скромной полуподвальной дверью с деревянным муравьем в качестве вывески. Княжна была единственным покупателем. Хозяин Ветгор, седой старик, хотя с молодым, как у многих магов, лицом, но сгорбленный от постоянного сидения за столом, ничего не знал о новостях большого мира за дверью его лавки.

— Скучно там, — жаловался он княжне. — Два столетия назад не сидел бы я мирно в этой комнатушке. Войны вспыхивали, землетрясения, всем бы нужна была моя магия… выбивали бы тут двери черные маги, белые, оборотни… Покупали бы моих ученых муравьишек… Может, у меня тогда бы, у того, что я делаю, какой-то смысл появился. Я бы армии создавал, муравьинные, пчелинные, москитные, может, даже прославился бы, наводил ужас на врагов… Эх, а сейчас что? Что там происходит? Войны дамочек, у кого платье моднее? Или трактирщиков, кто больше браги продаст? Нынче магия стоит дешево… Муравейник отдам за два золотых. Почти даром!

— Не нужен мне муравейник, — вздохнула Дашут. — Мне бы кого-то жуткого на вид, паука, например, но только не ядовитого.

— Для тебя найду. Но сперва покажу гусениц, может, понравятся. Очень красивые гусеницы у меня есть…

Он не мог себе позволить отпустить так просто единственного за весь день посетителя.

В его лавке стоял постоянный еле уловимый шорох и пахло странно, неприятной кислинкой. В стеклянных банках, коробках, аквариумах кипела жизнь. По грязноватому полу ползали какие-то черные точки. Дашут ступала очень осторожно, приподняв юбку, чтобы ни на кого не наступить, и прежде, чем присесть, внимательно оглядела стул. На перекладине спинки шевелилась большая сонная муха, самая обычная. Могла залететь в приоткрытую дверь. А могла быть ученым результатом многолетних трудов чародея или опасной ядовитой тварью. Во всяком случае, Дашут предпочла постоять.

Ветгор пустил по столу красно-зеленых гусениц, а затем достал банки с пауками.

— Выбирай самого красивого!

Дашут была довольно брезглива, а тут поймала себя на мысли, что совершенно ничего не чувствует. Ну ползет черное мохнатое создание размером с ладонь по ладони, похрустывая сочленениями, шурша жвалами, ну, может, даже укусит, наверное, оно ядовитое… Ну и что?

Будто все ощущения притупились и тело какое-то чужое.

Страшнее всех ядовитых насекомых — когда тело действительно становится чужим, когда пытаешься пошевелить рукой, а она не слушается, твои губы растягиваются, произносят слова, которых ты не хочешь говорить… бьешься, кричишь, пытаешься уйти… но твое тело — тюремная клетка, которая двигается и разговаривает по собственной воле, отдельной от тебя…

Дашут боялась этих воспоминаний, не хотела их, а они все лезли. Старичок-чародей поспешил убрать птицееда, заметив бледность и испарину на висках посетительницы, предложил стакан воды.

Самые безопасные воспоминания о позапрошлой ночи — тот момент, когда в комнату, в которой она беседовала с менталистом Честамиром Игрусом, ворвалась его жена. В тот момент Дашут внезапно начала смеяться. Она не могла обьяснить это веселье. Хотелось.

И сказала его жене… что-то вроде «Не волнуйтесь, все права на него принадлежат вам… кроме права на сердце… Но сердцу плевать на все законы и запреты, любить не принудишь ни слезами, ни скандалами…» Совершенно дурацкая фраза, зачем это было говорить? Без этой фразы скандал бы не случился. Ведь в чем жена Игруса могла их обвинить? Разговаривали наедине? Руку поцеловал галантно? Смешно. Правда, она еще кричала о каком-то письме…

Но в тот момент Дашут смеялась и наслаждалась какой-то необыкновенной легкостью. Скандал? Плевать. Приехала домой, зачем-то перерыла весь гардероб, будто видела его впервые, перенюхала все свои духи, долго вертелась перед зеркалом. Раздумывала, куда бы пойти. Не сидеть же всю ночь дома, в самом-то деле! Времени мало, времени очень мало. Надо успеть жить… Спать — какая скука!

В глубине души княжна понимала, насколько ее новые ощущения странны. Не до скуки, когда вокруг столько проблем, столько неприятностей случилось, тут радуешься каждому мгновению тишины и отдыха…

Но она оделась и ушла. Ее переполняла необьяснимая эйфория. Хотелось петь. Никогда еще она так ярко не ощущала счастье жить, как той проклятой ночью. В ней жила какая-то уверенность, что кроме этой ночи, у нее ничего нет и не будет, с рассветом все закончится, поэтому надо успеть пожить как следует, как можно более ярко, потратить все, что есть…

Да, ей хотелось… потратить себя. Она даже помнила, как одеваясь, раезанул по пальцу перочинным ножиком, и наслаждалась болью пореза, зрелищем быстро набегающей и скапывающей с пальца крови, она, котора всю жизнь крови боялась! Княжна даже чувствовала желание покромсать себя еще сильнее, с трудом удержалась. Боль — это хорошо. Боль означает, что ты живая.

По дороге Дашут пыталась разобраться в своих ощущениях, понять, откуда эта беспричинная радость, но ей никак не удавалось сосредоточиться…

Мокрые капли на лице. Дождя нет, это с веток скапывает. Городской парк, ступени. Что-то вроде маленького амфитеатра. Летом здесь иногда играют костюмированные спектакли во славу старых богов, отдаленно похожие на языческие мистерии. Это особенное, культовое место. Но не священное. Отнюдь не священное. Здесь правят бал духи земли. Это Лелин круг. И приличные дамы здесь никогда не бывают. Впрочем, этой промозглой осенней ночью не пришли даже неприличные. Холодно, неуютно…

Зато летними горячими ночами в Лелином круге кипит жизнь. Порхают ночные бабочки в легкомысленных нарядах, осыпанные слоями пудры, помады, белил, прогуливаются важные господа, жаждущие легких развлечений, и простые работяги за одну ночь спускают месячное жалованье, звенят песни и смех, гремит ругань, местами вспыхиваю драки…

Той ночью Дашут была одна, гораздо позже явилась немолодая дородная бабенка, закутанная в какие-то лохмотья, села рядом, стала жаловаться на тяжкую судьбину…

***

— Вам плохо? Я немного понимаю в целительстве… — суетился вокруг владелец лавки.

— Нет, ничего… мне не плохо, просто… воспоминания… Могу у вас спросить? А если в человека вселился чужой дух, он может это как-то распознать? — Дашут потерла ладонями лицо.

— Нет в тебе никакого духа, — внимательно вгляделся в нее Ветгор.

— Сейчас нет. Но со мной что-то случилось позапрошлой ночью… Я плохо помню, что произошло… Не хочу вспоминать… Послушате, мне нужно какое-то насекомое, жуткое на вид, но не ядовитое…

— Добрый день, господа.

Молчание бывает тяжелым и страшным. Мгновение между падением динамитной шашки и взрывом пронзительнее любого крика. Южане смотрели на оборотня, как на эту самую дымящуюся шашку.

— Что тебе нужно? — предводитель решил отстрочить взрыв.

— Ее.

— Душит! — Алессия поспешила обратить на себя внимание. Мербир, конечно, сволочь, но убить ее ни разу не пытался.

Быстрый острый взгляд, волна жара, лопнувшая удавка. Алессия вдохнула полной грудью, завозилась, пытаясь встать.

— Ее? Зачем? Как я могу отдать девушку такому подозрительному типу? — наигранно возмутился предводитель. — Ты кто?

Он тянул время. Его команда работала слаженно. Тот, который стоял за спинами, вытащил револьвер. Невысокий лысый человек зашел к оборотню справа, держа руку в кармане. Все трое будто окутались легкой дымкой, потускнели. Алессия еще плохо различала, что она видит глазами, а что — не совсем зрением. Мербир смотрел на Алессию поверх их плеч. Удавка на шее как-будто ослабла и начала едва слышно потрескивать.

— Я ее кормил, — жаловался оборотень. — Впустил в свой дом. Вычесывал рыжий хвост. Все ковры были в шерсти. Я находил шерсть даже в своей тарелке. А она обокрала меня и сбежала. Это нельзя прощать. Почему она связана? Вас она тоже обокрала? Меня — первого. Отдайте ее мне. Я даже готов заплатить.

— Хочешь ей отомстить? — спросил предводитель.

— Мне сложно этого не хотеть.

— Желание гостя для нас закон. Акар!

Лысый южанин с револьвером подскочил к Алессии и коснулся дулом ее виска. У лисы перехватило дыхание.

— Не нужно! — заторопился Мербир.

— Нет? — усмехнулся предводитель. — Тогда подставляй шею. Акар, шелохнется — стреляй.

— Промахнуться тут сложно, — хмыкнул лысый с сильнейшим акцентом.

— Зря вы так, господа. Я ведь к вам с миром пришел. Она подлый зверь. Рыжий, юркий. С хвостом. Обокрала и сбежала, — говорил Мербир.

Но шею подставил. Коротышка надел на него какое-то переплетение металлических нитей, похожее на удавку, которая сжимала шею Алессии, затем связал руки.

— Рыжий зверь, — повторял Мербир, внимательно глядя на Алессию.

Алессия вдруг поняла, о чем он, попыталась вспомнить, как ломается тело, как хрустят кости, дробясь на мелкие лисьи…

Лысый, на секунду отвлекшийся, с воплем громыхнул выстрелом, но было уже поздно. Большая рыжая лиса схватила в пасть футляр со свитком, отложенный предводителем на один из ящиков, проскользнула между ног дерущихся и стремглав бросилась вверх, к выходу, в лес!

***

Алессия прислушивалась, припав к земле и дрожа от напряжения. Погоня отстала. В зверином обличье все чувства во много раз острее.

Слышала голоса, но далеко. Мокрый ноябрський лес был, как на ладони, запахи и звуки рисовали обьемную картинку. Она знала, в какую сторону бежать безопасней. Стоит поторопиться. Она быстрая, ловкая, незаметная. Лапы легко умнут не одну версту пути, пока впереди не покажется людское селение, где дым из труб, где пахнет теплом и пирогами…Лисье сердце стучало тревожно, но радостно. Свободна! Свободна бежать на все четыре стороны, свободна выбирать любую из дорог, свободна даже от постылой человеческой морали, свободна воровать колбасу и пироги!

Вот только… в разбойничьей хижине осталось что-то очень важное. Что-то, без чего весь мир останется пустым. Лиса еще послушала, двигая ушами, поудобнее перехватила футляр со свитком и потрусила обратно к логову южан, по широкой дуге обходя источники запахов, казавшихся ей подозрительными.

***

Когда лешак на зиму спать укладывается, он зарывается в землю, вростает в нее корнями, как настоящее дерево, а сверху растопыривается шалашом, за несколько дней обрастает мхом и грибами, и со стороны выглядит, как горка старого валежника. Алессия видела такой «шалаш» в саду оборотня, когда его леший-садовник устроился на сон и собрал под себя «в шалаш» все, что было ему ценно: ручного бельчонка с запасом орехов, садоводческий инвентарь, какие-то детские книги с картинками.

Лесной леший, внутри которого южане устроили временное убежище, был намного крупнее и недовольно ворочался, шевелил ветками. Лиса подходила с опаской, ткнулась носом во влажное переплетение веток, лизнула, щекой потерлась, чтобы понял, что не враг пришел. Ветки чуть подались в стороны, образуя щель.

— Горло так — хрум! И кровь брыжжет прямо в рот. Фонтанчик. — Мербир. Голос у него негромкий, будто бы с отдышкой. — А почему сродичей не люблю? Давно дело было. Мне лет четырнадцать тогда… Как говорят — волк только просыпался. У нас ярмарка недалеко от деревни, летом постоянно… там гномы торгуют, и местные пахари, и приезжие… Я любил там бывать даже без надобности. В тот день два мага приехали. Найкарцы, стихийники. И кто-то их обсчитал. Или оскорбил. Не знаю, в чем дело было, они одну лавку разгромили, товар уничтожили, соседи заступились, им тоже досталось, грозились деревню сжечь. Местные селяне схватилсь за меня, пойди, мол, разберись. Люди привыкли всю самую опасную работу — оборотням. Оборотень должен всех спасать. А то, что сами пару поколений назад с вилами на нас ходили, позабыли уже.

— Исповедуешься? — насмешливое. Южанин говорил, судя по акценту.

— Вроде того. Ну вот. Местные крестьяне просили разобраться с теми двумя магами. Я ответил, пусть сами идут… Мои сородичи решили, что это хороший повод для травли. Обзывали трусом, насмешки, частушки, все это… Но я показал им зубы… И потом решил, что это довольно приятно — быть для всех неприятным. И знаешь, какое у меня воспоминание самое лучшее? Когда тот, кто считает, что он твой вожак, кто приказывает тебе все время… Знает, кто ты, но все равно уверен в собственной безопасности… хотя ведь знает, на что ты способен… Вдруг удивляется, когда понимает, что сам оказался в твоей власти… Это удивление в его глазах… Страх — потом. Сначала удивление. Понимаешь? Это удивление — оно стоит всего другого. Всех других ощущений. Ты меня понимаешь? У тебя было желание вцепиться в горло вожаку?

Лиса насторожила уши, вжалась в землю. Предводитель и еще один бандит возвращались. Бегом прорвались сквозь ветки внутрь шалаша. Леший недовольно заворчал.

— Догнали? — на махойхате.

— Нор!

«Нет»

Предводитель был очень зол. Он сказал несколько слов, значения которых Алесиия не знала, судя по интонации, ругательных. Глухой удар. Кто-то из них пнул Мербира, потребовал немедленно найти проклятую лису по запаху под угрозой отрезать все.

— Найдешь ее — жить будешь. Слово мага.

— Ноги развяжите.

Алессия попыталась втиснуться в ветки шалаша, сделаться как можно более незаметной. Они выбрались из шалаша, сначала предводитель, потом Мербир со связанными за спиной руками и удавкой на шее. В спину ему упирался ствол револьвера, который держал лысый. Предводитель был в ярости, взрыкивал на лысого, ведь это у него из под носа лиса удрала, это он за ней недоследил, и столько трудов насмарку!

И в какой-то момент, когда они уже вышли, и Мербир демонстративно шумно принюхивался, лысый рявкнул на предводителя:

— Вакре!

«Заткнись»

Тот вытаращился, прорычал что-то гневное, коротышка зачастил тихо, пытаясь обоих успокоить…

И лысый вдруг выстрелил. В предводителя.

Коротышка с воплем бросился на лысого.

Мербир с огромной скоростью бросился в лес. Алессия — следом. Вместе скатились в какой-то овраг.

— Грызи это! — приказал Мербир, подставляя шею. — Колдовать мешает.

Лиса вцепилась в его удавку. Жесткая проволка царапала десна до крови.

— Быстрее! Все из-за тебя. Дед говорил, лисы созданы, чтобы погубить род волчий. Вы портите все, к чему прикасаетесь.

Алессия оскалилась, зарычала. Путы на руках Мербиру пришлось перегрызать уже самому.

— Ты все испортила. — возмущался оборотень. — Где свиток? Свиток надо обязательно вернуть.

К величайшему негодованию лисы, Мербир сцапал футляр и бросился обратно к разбойничьему логову.

Неврас Муштетик проснулся ближе к полудню в отличном расположении духа, которое не смог испортить даже маленький мерзавец, продавец газет. Мальчишка упорно выпрашивал монетку:

— Ну да-аайте грош! А я вам такое расскажу!

Неврас был готов, что, получив вожделенный грошик, паренек покажет язык и кинется наутек, или брякнет какую-то чушь, в общем, поиздевается над доверчивым господином, но хорошее настроение располагало к щедрости, к тому ж, Неврас всегда был любопытен.

— Говори!

Мальчишка оглянулся, придвинулся ближе к Неврасу и зашептал:

— Моя бабка шептунья была, ведьма деревенская, мне ее дар перешел! И я над вами вижу… вижу…

— Что ты видишь? — фыркнул Неврас раздраженно, уже понявший, как его собирались развести.

— Сме-ееерть! — прошипел гаденыш. — Берегитесь ночи!

Неврас хотел надрать «пророку» уши, но маленький засранец бегал быстрее.

Муштетик выбросил из головы это дурацкое происшествие уже через пять минут, и не вспомнил бы о нем, если бы где-то через час за ним не увязалась сумасшедшая бабка.

— Нечестивцы кругом! — шипела старуха. — Сходи в храм! Покайся! Черное облако висит! Грешник! Ты проклят! Молись! Смерть ходит за тобою по пятам!

— Да какая смерть, бабушка? Какое проклятие? Что вы все ко мне прицепились? — не выдержал Муштетик.

Вместо ответа сумасшедшая осенила его Белобожьим кругом и запела молитву Берегине.

Старуха была грязно, несуразно одета: из-под слишком короткой юбки высовывались штаны, сапоги в дырах, будто с помойки, зато на шее повязан огромный кокетливый бант из грязного красного платка. «Просто городская сумасшедшая» — успокаивал себя Неврас.

Но на всякий случай решил сходить в храм.

По дороге к Белобожьей обители ему попался на глаза кабак. Решил зайти, успокоить нервы. Встретил там приятеля, выговорился ему, вместе посмеялись. И вправду, каких только совпадений не случается! Не стоит и думать о такой чепухе. По молодости приятель ходил к гадалке, ему напророчили богатую невесту и раннюю смерть. Двадцать лет с тех пор прошло — и жив, и холост!

Только когда оба, уже навеселе, собирались уходить, приятель обратил внимание:

— А что это у тебя сзади на пальто сидит?

Неврас стал отряхиваться. Паук у него на спине сидел, причем такой огромный, отвратный, каких Муштетик в жизни не видел!

Будучи изрядно в подпитии, Неврас вцепился в друга, как в последнюю надежду, со слезами на глазах:

— Это неспроста, это все неспроста!

Приятель обозвал его мнительным, как баба и посоветовал сходить к магу-целителю. Если проклятье кто повесил, пусть сходит снимет, в чем проблема?

К сожалению, уже стемнело, идти на прием к целителю было поздно, да и неприятно к уважаемому магу явиться в пьяном непотребном виде. Еще решит, что Неврас спьяну несет бред и не захочет смотреть его ауру, или как там это у них называется. Маги — они норовистые, скоты.

Простившись с приятелем, Неврас побрел домой. Вообще-то он намеревался заглянуть на квартиру мадам Лакомки, быть может, сыграть партию-другую в десяточку, но сегодня лучше судьбу не искушать, прийти домой и лечь спать.

Странное ощущение настигло его на пороге квартиры. То ли запах чужой почудился, то ли шляпа криво висела… Ощущение, будто кто-то чужой здесь был.

Рассердился на себя:

«Совсем уже расклеился. И впрямь, как мнительная баба»

Зашел, осмотрелся. Все на своих местах, ничего не пропало. Налил из кувшина на столе разбавленного вина, которое предпочитал пить вместо воды, выглотал залпом, и, не раздеваясь, завалился в кровать. Голова болела, потолок кружился. Что это было? Неужели возможны такие совпадения?

«Завтра же иду к целителю снимать проклятие» — решил. Он чувствовал какую-то обреченность. Жалел себя. Нестарый ведь еще совсем. Ни пожить не успел, ни заграницу повидать, ни дерево посадить, ни сына родить… Глупо и бессмысленно прокутил молодость по игорным притонам, по истрепанным всяким мадамам Лакомкам…

В полудреме ему почудилось, что скрипнула дверь. Раздались осторожные шаги. Зашуршало…

Неврас вскочил с бьющимся сердцем, закрутил головой, пытаясь вспомнить, где в его захламленном обиталище валяется фамильный кинжал.

— Кто там? Выходи!

Яркий свет озарил его комнату.

На пороге стояла женщина в черном платье, чье лицо скрывала густая вуаль.

— Кто ты? — рявкнул Неврас.

— Сердце болит? — спросила незнакомка глухо.

Муштетик прижал руку к груди. Что-то справа действительно болезненно сжималось.

— Грязно тут у тебя… — обронила незнакомка, опуская руку с осветительным шаром вниз и Неврас к ужасу своему заметил, что весь пол кишит маленькими черными жучками.

Нервы не выдержали, он с воплем заскочил на кровать.

— Кто ты такая? Что тебе надо? Не подходи! Я позову соседей! У меня хорошие соседи!

Ему резко стало не хватать воздуха, боль в груди усилилась.

— Зови, не зови, нас никто не услышит, — пропела незнакомка. — Я накрыла твой дом пологом тишины….

— Что тебе нужно, нечисть?!

— Твое раскаяние. Или жизнь…

— Я покаюсь! Я во всем покаюсь! — горячо пообещал Неврас.

— Вреш-шшь… Слышишь, как болит твое сердце? Оно сжимается, оно бьется все чаще, пытаясь выжать из себя хоть немного крови, чтобы спасти твою жизнь… Ты задыхаешься… Сердце болит… Ему не хватает сил… Ап! Оборвалось, как папиросная бумага! — последние слова незнакомка, говорившая негромко, певуче, выкрикнула.

Неврас впивался руками в грудь. Он чувствовал все, что говорила проклятая ведьма, ему казалось, что сердце вот-вот разорвется. Ноги стали ватными, упал на колени.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Не надо! Жить хочу! Я покаюсь! Буду в храм ходить! — умолял он, задыхаясь.

— Каешься?

— Каюсь!

— Бери перо, бумагу и пиши.

— Что писать?

Незнакомка прошла вглубь комнаты, широким взмахом руки сбросила со стола весь хлам, швырнула стопку белеющей в темноте бумаги, со скрипом отодвинула стул.

— Грехи. Хочешь жить, пиши свои грехи.

Неврас скатился с кровати, покорно сел, обмакнул перо в чернильницу.

— Пиши: я, Неврас Муштетик…

— Я, Неврас Муштетик…

— Раскаиваюсь и признаю свои грехи…

— Раскаиваюсь…

— Я жульничал, играя в карты…

— Все-то ты знаешь…

— Не все. Пиши свои шулерские приемы. Будь честен до конца.

Перо скрипело, Неврас писал размашисто, с каким-то даже удовольствием. Он знал толк в разных грязных приемчиках и с удовольствием о них рассказывал незнакомке. Право же, дурака обманывать приятно, и не каждый день выпадает случай поведать самой Смерти о своей находчивости и ловкости. Неврас понемногу успокаивался, инфернальный страх отступал, хотя сердце по-прежнему ныло.

— Видишь, я откровенен, я совершенно откровенен.

— Пиши, как хорошего человека по заказу заманил играть и разорил.

— Было дело, — вздохнул Муштетик. — Хороший человек, душевный. Князь разорившийся. Эх, бес все это меня попутал… Азарт, жадность… В храм надо было чаще ходить…

— За сколько князя обманул?

— За три тысячи. Такие деньги! Три тысячи! Соблазнил меня проклятый адвокатишко, скользкий, гад…. Слаба душа человеческая… Ну а кто б перед такими деньжищами устоял-то… Трудно, трудно… В храм надо было ходить…

— Имя адвоката написать не забудь, — незнакомка исписанные листы бумаги немедля забирала себе. — Его-то я и навещу следующим.

И она препротивно, скрипуче засмеялась.

— Дописал? Ставь подпись, имя, дату. Давай сюда. Молодец… На каторге свои грехи искупишь.

Отдав незнакомке последний лист бумаги, Неврас окончательно пришел в себя.

— Постой-постой, какая каторга? Я же раскаялся!

— Ты не раскаялся, ты испугался. А раскаянье, мил-человек, надо делом подтвердить. Завтра пойдешь в полицейский участок, и участковому приставу все, что мне написал, расскажешь. Или я следующей ночью я снова к тебе приду.

— Я бедным помогать буду! Все деньги раздам! В храм ходить буду! — нашелся Неврас, а про себя подумал, что уж утром-то бегом к магу, и нечисть эту проклятую изведет!

Незнакомка выпрямилась. Помедлила и откинула вуаль.

Неврас увидел бледное девичье лицо. Обычное человеческое лицо.

— Я дочь того самого князя. — заговорила она негромко. — Мой отец никогда прежде не играл в карты. Он болеет сердцем. После игры с тобою он два дня умирал. Целитель сказал мне «Все может быть» Сидя у его кровати, я представляла, как ты точно так же будешь задыхаться… прижимать руку к груди, умоляя сердце биться и понимая, что каждый удар может быть последним. Как на твоих висках выступает испарина, когда ты осознаешь, что сейчас сдохнешь, как ты задыхаешься от ужаса, лицо бледнеет, губы становятся бескровными… Я поклялась, что ты испытаешь все, что чувствовал мой отец… Тебя даже никто не хватится, когда ты умрешь! — выкрикнула. — Безродный пьяница напился и подох от сердечного приступа — эка невидаль!

— Вы… вы… вы чародейка? — спросил Неврас. Сердце вновь как-то болезненно задрожало, стало не хватать воздуха.

— Не ожидал этого, когда издевался над моим отцом? — ухмыльнулась ведьма.

Зубы ее были оскалены, глаза искрились. Рожа страшная.

— Я хотела тебя убить. Но, когда отец пошел на поправку, подумала, может с тебя будет достаточно каторги?

Неврас тяжко вздохнул, скрестил руки на груди. Всю свою шулерскую карьеру он боялся случайно нарваться на мага. Был очень внимателен к «клиентам», но эти черти отлично маскируются. Как любой житель Таллиаты, он с юных лет знал, что с чародеями лучше не связываться.

Девка похожа на сумасшедшую, руки трясутся, глаза мечут молнии, того гляди, в горло вцепится и перегрызет безо всякой магии. Если она действительно ведьма, а, судя по тому, что она смогла каким-то образом проникнуть в его квартиру, по всем сегодняшним проклятым пророкам и впервые в жизни занывшему сердцу, сомневаться не приходится, то может убить. А может на каторгу отправить. Признание он сам написал. Шулеров судят строго. Пристрелил бы сучку и закопал…

Но если она — маг, его закопают быстрее.

— Выслушайте меня, госпожа чародейка. Я совершал ошибки, много ошибок. Но я вовсе не злой человек, поверьте. Спросите моих друзей… Я раскаиваюсь, но не в силах изменить прошлое. Ваш отец отдал мне карточный долг… Я не все растратил… Я не хочу на каторгу… Обстоятельства привели меня к такому способу заработка… Если б вы знали мою жизнь…

Ведьма скривилась, выплюнула:

— Отдашь долг. Извинишься перед отцом. И больше никогда не будешь играть.

***

Дашут бежала по ночным улицам Шутена так, будто за нею гонилась сама смерть. Сумка, тяжелая от бумажных ассигнаций и бумаги с признанием Муштетика, била по ногам. Свет фонарей расплывался в глазах. Она позволяла себе остановки не больше, чем на пару секунд — обернуться, удостовериться, никто ли не крадется следом.

Уже возле дома, в котором они с отцом снимали жилище, позволила себе отдышаться и неожиданно разревелась.

Этот день наконец закончился. День, в который все абсолютно все могло пойти не так. В сумке признание Муштетика и четыре тысячи: все, что Муштетик хранил под отодранной половицей под кроватью. Хватит отдать долг гному-ростовщику, у которого задолжался отец, расплатиться с Зитмад и еще останется.

Дашут не радовалась. Сегодня она отравила двоих человек.

За дворника почти не страшно. Дворник пил снотворное. Следовало каким-то образом раздобыть ключи от жилища Муштетика. Неврас жил в многоквартирном доходном доме. Дашут удалось узнать, что запасные ключи от всех квартир хранились у старшего дворника. Им был старик, холостяк с характерным красным носом пьяницы.

Вечером она постучалась в дворницкую, стала расспрашивать о жильцах, плела что-то о сбежавшем супруге, ревела… В общем, разыграла сцену. Старик не знал уже, как от нее отделаться. Когда Дашут достала флягу с коньяком, сделала вид, что глотнула из нее и предложила дворнику, не отказался. Минут за пять его сморило. Княжна нашла в ящике нужный ключ (они все подписаны были) и все оставшееся до визита Невраса время пряталась в его квартире. Кувшин с вином стоял на видном месте. Княжна сыпанула туда лекарство, которое отец пил всего два раза под наблюдением целителя, когда у него был какой-то неправильный сердечный ритм. Целитель предупреждал, что лекарство страшное, если вдруг выпить слишком много капель, возможна боль и ухудшение работы сердца вплоть до остановки. Даже оставил пузырек с противоядием, которое княжна на всякий случай отдала Неврасу. Боялась. В какой-то момент даже готова быа вернуться обратно, проверить, жив ли, побежать за целителем… Идиотская мысль.

Муштетик трясся, когда деньги отдавал, Дашут боялась, что он не выдержит и кинется в драку. Спасло, наверно, папино лекарство, уж очень бледен был мошенник, и руки тряслись. Тут не до драк.

Что будет завтра, княжна не знала. Может, этот Муштетик все же умрет. Очень страшно осознавать себя убийцей. Никогда, никогда в жизни она не решится снова на подобную авантюру с отравлением других людей!

Завтра ей предстояла подготовка еще одной авантюры. К счастью, гораздо менее рискованная, но рыбка, которую предстоит выудить, гораздо крупней и зубастей Муштетика, и не раз ускользала от гораздо более искусных рыбаков…