29
Нет лисы более счастливой, чем та, которая всех обманула. Смогла! Всех-всех! И заносчивого волка, и нелепого Росмута, и глупых разбойников!
Лапы приминали сухую желтую траву, в ушах свистел ветер, хвост заметал следы. Не догонят, не найдут! Как во сне, она видела с огромной высоты серую ленту леса, тянущуюся по предгорьям, крохотные черные точки людей и гномов, которые, кажется, дрались, белого волка и рыжую искру — себя. Как во сне, ничего не боялась. Опять погоня, опять бежит по следу волчья стая. Так было и сто лет назад, и двести, и тысячу…
Опять лиса всех обведет! Так было и сто лет назад, и двести…
Она забыла собственное имя, но вспомнила сотню прошлых жизней. Иначе и быть не могло, когда в пасти — самый могучий артефакт! Самодовольство и торжество растекалось по венам золотым огнем. Лиса всех умнее! Лиса самая ловкая!
Она бежала по кругу, постепенно сводя все тропинки в одну. Еще не зима! Снег еще не покрыл толстым слоем и землю, и ветки деревьев, белый снег, на котором следы так отчетливы, как росчерк пера на чистой бумаге, страшный снег, среди которого нет спасения. Лес еще не уснул, лес услышит тонкий лисий скрип, сплетутся все тропинки, спутаются запахи…4f7b7c
Лиса скатилась на дно небольшого оврага и затаилась. Она ждала. Среди голых стволов забелела волчья шкура. Оборотень принюхивался, прижимаясь носом к земле, ходил кругами. Лиса выжидала долго. Ей начало казаться, что волк таки разгадает загадку, спустится в овраг, она скалилась, готовая к драке. Но оборотень устал бегать кругами. Мелькнул, удаляясь, белый хвост.
Убедившись, что враг ушел, лиса отряхнулась от грязи и мокрых листьев, скопившихся на дне оврага, вытащила футляр со свитком в сухое место, разодрала зубами. Она уже все позабыла, почти всю свою прежнюю жизнь, и даже то, зачем футляр украла. Знала только, что там лежит что-то очень важное. Наверное, оно вкусное.
Что-то желтое, старое. Она обнюхала, попыталась жевать бумагу.
Тьфу! Гадость.
Лиса уселась, озадаченно почесала лапой за ухом. После долгих размышлений хрустнула зубами восковую печать, неуклюже развернула свиток лапами и принялась изучать непонятные чернильные закорючки.
***
Вместе с другими пассажирами Росмут наблюдал, как медленно отдаляется берег сказочной страны Таллиаты, как поблескивают в закатном солнце золотые дворцы Яусита.
Корабль ощутимо покачивало. Росмут ненавидел морские путешествия, даже короткие. Он кутался в шарф и мрачно размышлял, что, кажется, болен. Его лихорадило. Хотелось издохнуть или напиться до полнейшего забвения.
Он бы никогда не бросился в погоню за свитком, если бы знал, сколько неприятностей это принесет. Все предатели, даже самые старые, самые верные слуги. Никому нельзя доверять. Возможно, он смертельно болен. Росмут много слышал о древних артефактах, убивающих всех, кто к ним прикоснется.
Из памяти полностью выпала дорога обратно. Разбойники ушли со свитком, его бросили в том шалаше. Он выбрался, каким-то образом дошел до деревни, где осталась малая часть его вещей, сел на поезд, доехал до Яусита… Этот отрезок пути совершенно стерся из памяти. Росмут не мог припомнить ни единой мелочи: ни как он покупал билет или место на корабле, ни что он ел во время путешествия, ни то, как сумел выбраться из леса, ведь он был связан…
Долина магов таяла вдали, прибрежные холмы сливались с облаками. Огненный шар солнца догорал в воде, как мечты и надежды Росмута. Он знал, что больше никогда не вернется на эту проклятую землю. А ведь там оставалась лиса, удивительная женщина с рыжими волосами. Никогда ему больше не встретить похожую… Если бы удалось увезти ее с собою, Росмут бы даже не слишком жалел об утрате свитка. Личная ведьма ничем не хуже артефакта с непонятным заклинанием.
Ему чудилось, что не блики заката, а медно-рыжие волосы разметались по воде, виделось в каком-то полубреду веснушчатое женское лицо, упрек в желтых глазах… Он должен был хотя бы попытаться ее найи перед тем, как уехать…
Пассажиры постепенно расходились. Обнаружив, что остался на палубе в одиночестве, если не считать моряков, Росмут тоже спустился в свою каюту. Это было самое дорогое пассажирское место на корабле, которое с небольшой натяжкой можно было назвать даже комфортным.
Он уже собирался не раздеваясь, упасть на постели, когда в темноте раздался смутно знакомый звук, похожий одновременно на скрип несмазанных дверных петель и на мяуканье.
Росмут открыл карманный осветительный шар.
На его постели сидела большая рыжая лиса.
Не веря глазам своим, Росмут осторожно протянул руку, коснулся шелковой, теплой шерсти между ушами. Лесная красавица недовольно взвизгула, щелкнула пастью с акульи-острыми зубками.
— Прости… — сказал Росмут, почтительно отступая.
Только сейчас он заметил рядом с лисою до боли в сердце знакомый кожаный футляр. Изнутри высовывался серый краешек бумаги.
— Мошно? Я восьму?
Лиса не возражала.
Внутри футляра был только один лист. Пергамент, желтый от времени, выглядел так, будто его изваляли в луже и пожевали. На разорванном крае висели остатки восковой печати с изображением четырех скрещенных мечей.
С замирающим сердцем Росмут отнес пергамент на стол, бережно развернул. Несмотря на помятость, драгоценная надпись виднелась вполне отчетливо. Одна фраза быстрым размашистым почерком, а под нею — подпись Арумециса Завоевателя, хорошо знакомая Росмуту по архивным документам, и красное пятнышко рядом — вероятнее всего, капля королевской крови. Маги Таллиаты предпочитали заверять важные бумаги именно так.
Лиса запрыгнула на стол, вопросительно поглядывая то на свиток, то на Росмута.
«Как вы все з…» — гласила надпись.