31

Даже в темноте очертания дома показались Дашут смутно знакомыми. Полумесяц Орины завис над бревенчатой крышей, вдалеке светилась молочным лунным сиянием река Шалига.

Дашутины подозрения подтвердились, когда они зашли внутрь и Грат растопил камин. Охотничий домик, в который оборотень привозил ее в прошлый раз. Она прошлась, трогая вещи: старые часы, бронзовая статуэтка лошади на комоде, оленьи рога, чучело совы, пугающее в полутьме.

Тихо загудел огонь, звякнула, падая, железная кочерга. Дашут услышала, что ее плеча коснулись, обернулась.

А вервольф зол. Губы сжаты, глаза светятся хищной желтизной. Княжна чувствовала себя кроликом в силках. Драться с ним бесполезно, убегать некуда, кругом лес.

Не отводя взгляд, расстегнула пуговицы, позволила тяжелому, подбитому мехом пальто соскользнуть с плеч на пол. Содрала кофту, рубашку, постукивая зубами от холода, развязала тесемки юбки.

— Я все равно не смогу отбиться, — сказала она. — Если вам доставит удовольствие владеть женщиной, зная, что вы ей отвратительны…

— Доставит.

Он надвинулся, заставляя ее прижаться к стене. Жесткая кожа куртки царапала голый Дашутин живот. Рука оборотня легла на ее затылок, он наклонился, шумно нюхая волосы. Отстранился, деловито расстегнул ремень на брюках. Княжна зажмурилась. Грат потянул вниз ее панталоны, рывком приподнял за талию, заставляя вцепиться в его плечи. Коленом раздвинул ноги. Дашут уткнулась головой ему в грудь, закусила зубами воротник куртки. Каждый толчок внутри взрывался искрами перед закрытыми глазами.

***

— Посмотри на меня.

Дашут не хотела с ним разговаривать, отворачивалась, прятала лицо в подушку. Пусть знает, собака, что ей на него даже смотреть противно.

— Я все время представлял, как, наконец, приеду, и что ты будешь рада.

Дашут слышала в его голосе нотки не то раздражения, не то разочарования. Он хотел добиться хоть какого-то ответа, заставить ее говорить. Даже встряхнул пару раз за плечи. Княжна моталась в его руках безвольной тряпичной куклой, закрыв глаза.

— Я никогд не хотел причинить тебе боль… Завтра я тебя отпущу и больше не буду ограничивать твою свободу. Обещаю. Все пройдет, ты все забудешь… Ты плачешь?

Дашут снова спрятала лицо. В глубине души она все еще ждала каких-то других слов. Что-нибудь о любви, например.

«Завтра отпущу, все забудешь…»

С-собака!

— Не молчи. Говори, что думаешь. Я сволочь, да?

Вместо этого княжна разрыдалась уже вслух.

Наверное, ей это было просто необходимо. Весь этот последний проклятый месяц она провела в страхе и ужасе, но не могла позволить себе расклеиться, пожаловаться хоть кому-то. Долги, несправедливые обвинения, предательство дорогого кузена, одержимость духом, пытавшимся ее убить и жизнь двух человек на ее совести — а надо всем улыбаться, как-будто ничего не случилось, изображать полнейшую невозмутимость, и еще трезво соображать, искать выход…

В железной хватке оборотня она впервые почувствовала себя в безопасности. Это чувство было телесным, инстинктивным, совсем не рассудочным — последние события окончательно отучили ее доверять людям. Но железная клетка, куда она запихнула все чувства, с грохотом распахнулась и остановить истерику Дашут уже не могла. Наверное, ей просто нужно было проплакаться у кого-то на плече. У кого-то, кто будет обнимать, слизывать слезы и шептать, что у такой красивой и замечательной девочки все будет хорошо.

— У тебя самая вкусная шейка… Человеческие женщины такие хрупкие… Я никогда не мог перед этим устоять. Не реви. Ты все забудешь, слышишь? Пусть я останусь в твое памяти сволочью, для тебя ведь это ничего не изменит. Все неприятное стирается с памяти, нужно только немного времени. С чувством обиды жить гораздо проще, чем с чувством вины.

— Легко рассуждать.

— Нет. Не легко. Я любил человеческую женщину с кудрями, как у тебя, и с такой же тонкой шеей… Только у нее голос был другой. Низкий, хриплый, почти как у мужчины. Я часто слышу его во сне, только не могу разобрать слов. Это очень давно случилось, мне тогда лет семнадцать было. Но голос я помню хорошо. А лицо нет. Когда мы встретились, я решил, что ее лицо было похоже на твое. А когда приехал в Найкар, сравнил с ее портретом, и понял, что нет…

— Какая еще женщина?

— Ее звали Валерика. Иностранка, не из Таллиаты. Но выпускница Найкарской Академии. Искусница. Она жила в Найкаре. Вокруг нее всегда было много мужчин. Собирались вечерами в ее квартире… я их всех ненавидел, каждого старался как-то задеть, одного на дуэль вызвал… Ничего не мог сделать. Она мне не принадлежала. Я думал о том, чтобы сделать ей предложение, по человеческим традициям… По нашим, если переспали, значит пара, и не нужно никаких ритуалов… Но по человеческим мы оставались чужими, я не имел на нее никаких прав и она даже заставляла скрывать от всех, что мы любовники. Это было обидно. Я тогда еще в Академии учился. И в инквизиции уже тогда, как и сородичи, служил, бегал по следу. Хотелось показать удаль. Мы, волки, дружно держимся. Старшие нам доверяли, все говорили, как есть. Я знал то, что мне по рангу знать было не положено. Никто не думал, что сородич может предать, выболтать, что неположено.

Я не выбалтывал. Никому, кроме нее. Старшие меня щенком обзывали, она обращалась, как со щенком. Хотелось доказать, что я взрослый, мужчина. Вот и хвастал причастностью к важным делам в инквизиции…

Ревновал ее очень. Следил. Письма крал и читал. Как одержимый был. Что-то начало казаться подозрительным. Подслушал один разговор и все стало на свои места. Почему она со мной, зачем я ей…

Она с южанами, с Южной Триадой спуталась. Мужик какой-то, ее любовник, наверное, у нее там был. И родня какая-то дальняя…

Хотел сдохнуть или ее убить. Старший, тогда нашу стаю молодых Карс гонял, заметил, что со мной. И довыспросил. Я вину свою знал, что тайны разбалтывал. Ее в тот момент ненавидел. Рассказал.

Он меня ободрил. Люди непорядочные, лживые, молодые волки часто в их капканы встревают. С ним надо их оружием. Тебя сделали орудием в нечестных играх — а ты ее сделай орудием в своих. Так сказал.

И я, встречаяясь с Валерикой, начал делать вид, что ничего не произошло. А сам вынюхивал все, продолжал слежку. И выбалтывал про службу, но уже то выбалтывал, что нужно, что мне приказывали. Она не заметила, она всегда считала меня простодушным, неспособным на обман. Дураком, чего уж. Так и называла: «дурачок».

Много чего ей наговорил. Мы выслеживали одного старого мага. Один из южных патриархов, хоть и родом из Таллиаты, древний, как Черно-Белые войны, шлялся по нашей земле.

И мы его выманили. В том числе и благодаря тому, что я наболтал Валерике. Они ж ей верили! Инквизиция его поймала. Я радостный ходил, гордый.

А потом Валерика внезапно сорвалась и уехала из Таллиаты. Сказала, что к родне, навестить, ненадолго. Но я, конечно, побежал по следу…

Ее убили. Выманили из Таллиаты для этого. За смерть патриарха кто-то должен был заплатить…

Грат умолк. Резко поднялся, слез с кровати. Торопясь, натянул на себя штаны, куртку, сунул ноги в сапоги и вышел из комнаты. Скрипнула входная дверь, ворвался ледяной зимний воздух.

Дашут забилась под одеяло. Без оборотня сразу стало холодно. Во время его рассказа она даже плакать забыла.

Шло время, Грат не возвращался. Постукивая зубами, Дашут тоже сползла с кровати, нашарила в темноте сброшенный в кучу в углу ворох одежды, успевшей остыть, пропитаться холодом, накинула на плечи пальто, не застегивая, и вышла за порог.

Орина успела спрятаться, царила непроглядная темень.

— Грат? Грат, ты здесь?

— Я здесь.

Вдалеке, у реки, смутно шевельнулась какая-то тень. Дашут зашагала туда, по щиколотку проваливаясь в снег. 1439f7c

— Я тоже, — сказала она оборотню, приблизившись.

— Что?

— Тоже виновата в смерти человека.

— Когда? Какого человека?

— Не спрашивай. Я не собираюсь рассказывать.

Помолчали.

— Иди в дом, простудишься, — наконец бросил Грат. — Я еще тут подышу воздухом.

Он вернулся только утром.