33

Сапья Кахлос, племянник короля Лавойи, он же обманутый всеми, кроме лисы, путешественник Росмут Севада, самолично зажег две свечи. Его кабинет тонул в мягком полумраке, два танцующих огонька убаюкивали усталые глаза, окружали сгорбленную фигуру за столом защитным кругом света. Совсем не то, что эти ваши магические осветительные шары, на которые и смотреть больно, и холодные они, и непонятные… Сапья Кахлос тяжело вздохнул, подперев рукою подбородок. Грустные думы осаждали его голову.

Трус и авантюрист с детства боролись в его душе. Хотя бы раз в год Кахлос чувствовал потребность попасть в передрягу, но трус его неизменно спасал. В последний раз трус уберег его, наверное, от смерти: получив весточку, что он под подозрением и может быть арестован, Кахлос вовремя вышел из игры и уехал в другую страну, а спустя две недели остальные заговорщики были пойманы и казнены по приказу «любимого» дядюшки-короля.

С тех пор Кахлос, ненавидя эту необходимость, старался всячески демонстрировать верноподданический пыл, в мечтах прокручивая красочные сцены расправы над дядей. Ему всегда хотелось сделать что-то великое, остаться в истории не просто одним из незначительных вельмож, которых ушло в небытие бесчисленное множество. Злодеем, или героем — не важно, лишь бы великим. Но для этого надобно хоть раз пойти до конца, рискнуть всем, в том числе и собственной головою, а он был богат и знатен, окружен друзьями, любил удовольствия и женщин. Слишком хороша эта жизнь. Вот если бы у него ничего не было, если б ему однажды все потерять… Кахлос иногда боялся собственных желаний.

И тут подвернулось известие о продаже проклятого свитка. Вот он, лежит на столе, бесполезный рваный кусок пергамента, в грязи и с ругательным словом. Насмешка, издевка…

Единственное, чем утешаться осталось — рыжей девкой-лисой. Но и та — существо обманчивое, вечно ускользающее. Ест много, вино лакает из серебряной миски, от воды надменно отказывается. Бегает, вынюхивает все, намедни жестоко покусала Кахлоса за найденный в сундуках воротник из лисьего меха. В женщину превращается редко, из обьятий выворачивается, требует «сначала женись», ибо «все мужчины — обманщики»

Наверное, она его приворожила. Кахлос не исключал этот вариант. Про женщин-ведьм из Таллиаты ходило много страшных сплетен, и каждая мать учила сына: «с ведьмой не связывайся ни за что». Но когда она рядом, Кахлос начинает улыбаться во весь рот, как полный дурак, и ничего не может с собой поделать.

Пусть ведьма станет его музою-вдохновительницей, его личной провидицей, его поддержкой, чтобы в следующий раз все-таки пойти до конца…но вначале пусть пройдет назначенное им испытание.

***

Алессия пропустила сквозь пальцы тонкую, искрящуюся полосу белого шелка. Ее и портних окружали волны тюля, газа и кружева. Она попала в страну волшебного изобилия.

— А можно еще длиннее?

— Еще? Еще!

Чем длиннее шлейф платья новобрачной, тем счастливее свадьба. У девчонки с Сачерских трущоб в маминой одежке с тысячью заплаток, у «бедной родственницы», «приживалки», камеристки, горничной и посудомойки старой жабы санкьи Певады, будет самое роскошное платье. Те, кто знал ее раньше, захлебнутся желчью, когда увидят… но лучше, чтобы не увидели, потому что те, кто знал ее раньше, могут рассказать о ее прежней жизни, а это лишнее. Она придумала грустную сказку, почти правдивую, там было и сиротство, и пансион для дочек небогатых мещан, и жаба-«благотворительница», и даже зловещий чародей-оборотень… Не было бегства с карточным шулером, табачного смрада игорных притонов, ареста за воровство и ночей с оборотнем.

Чем больше шелка, тем веселее жизнь. Кружиться в белом облаке, топтать каблуками нежнейшую ткань, не думая о том, сколько все это стоит, как музыку, слушать восторги портнихи… Ей всегда было странно, что власть имеющие так падки на лесть. Теперь Алессия поняла. Наслаждение лестью — не в польщенном самолюбии, а в том, что она символ власти. Угождают — значит, боятся.

Кахлос этого если и не осознавал, то инстинктивно чувствовал. Вначале Алессия изо всех сил старалась быть милой — он отвечал подозрительностью, иногда даже язвительной грубостью.

По приезду в Лавойю Кахлос спрятался сам и спрятал ее в своем горном владении, куда летом знатные господа приезжали из душной столицы: лечиться горными источниками, охотиться в густых тенистых лесах. А зимой даже дорога сюда была опасна.

Большую часть времени Алессия проводила в лисьей шкуре. Ей не хотелось отталкивать Кахлоса слишком грубо, но и в его ложе она отнюдь не стремилась.

Вначале Кахлос ей даже нравился. Он не особенно красив и возраст уже оставил свой отпечаток на лице: морщинки, нездоровый цвет, едва заметно обвисшая кожа, скудость волос на затылке, заметная, но еще не ставшая проплешиной…

Зато в нем чувствовалась порода. Его белые ухоженные руки, холодные и слабые на ощупь, усталость глаз, безупречно-правильная речь, его самолюбивость, особая презрительная вежливость, которой он умел обидеть сильнее любых оскорблений, когда бывал не в духе, даже его постоянная раздражительность, нервозность — все было отличительной чертой породной чистоты. Он — воплощение того мира, в который Алессия столько лет мечтала попасть. Мира, в котором почти все ниже тебя, все твоя прислуга, и шелк можно топтать каблучками.

Если он хочет получить Алессию — пусть сделает ее частью этого мира. Честная сделка.

Но спустя несколько дней после их прибытия слуга, отправленый в город, привез для Кахлоса несколько маленьких флаконов с жидкостью, меняющей цвет. Один Кахлос носил на цепочке на шее, другой держал в кабинете, еще два где-то прятал. Подарил Алессии якобы «оберег» — золотую подвеску в виде солнца, внутри которой крохотный стеклянный шарик, иногда меняющий цвет с синего на красный, лиловый или малиновый. Наверное, заполнен той же жидкостью, что и флаконы. Кахлос просил всегда носить на шее этот медальон. Алессия скрывала его под шалью — он, будто шутя, вытягивал наверх…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Теперь, когда они разговаривали, Кахлос всегда поглядывал на флаконы, на медальон Алессии, мрачнел и злился, когда жидкость в флаконах меняла цвет на фиолетовый.

Что это значит? На эти вещи наложено заклинания? Они показывают, насколько Алессия честна? Или насколько она влюблена?

Потянулись дни, полные тревоги. Алессия изо всех сил старалась влюбиться по-настоящему, чувствовать к Кахлосу только тепло и благодарность, млеть от его обьятий…

Но вместо этой принудительной любви каким-то образом вырастила в себе отвращение. С каждым днем общество Кахлоса становилось ей все неприятнее. Даже пребывая в лисьем обличье, непроизвольно скалилась и поднимала дыбом шерсть, когда Кахлос чесал ей подбородок и между ушами.

Каждый день Алессия ожидала, что ее разоблачат — всю ее ложь, постыдное прошлое, нелюбовь, и выбросят за шкирку из замка, в смертельный белый мир горной зимы.

Решилась на эксперимент, выкрала один «волшебный» флакон. Она не могла назвать себя колдуньей, но каким-то образом чувствовала зачарованные предметы — в них всегда было что-то немного неправильное, будто какой-то невидимый обычному глазу изьян… Флаконы и медальон такого впечатления не производили. Алессия наблюдала за изменениями цвета внутри флакона, разговаривая с прислугой, и сама с собою.

Цвет менялся, но зависимости между изменением цвета и правдивостью ответов Алессия не обнаружила. Зато поняла, что медальон лиловеет от тепла рук и краснеет, если сидишь близко к разоженному камину.

Жених проверял ее искренность с помощью артефактов, которые на самом деле давали совершенно случайный, ложный результат.

По ухабам и кочкам тарантас их судеб тащился к свадьбе, но у Алессии никогда не было уверенности, что ее не выбросит из повозки на очередном резком повороте.

Она избрала для себя новую линию поведения. Лиса — зверь с определенной репутацией. Никто не поверит, что лисья нежность и покорность искренни. Настоящая лисья любовь эгоистична, ревнива и скандальна. В такую Кахлос мог поверить, а если веришь, что человек искренне к тебе привязан, то легче простить ему другую ложь.

Алессия капризничала от души. Повыгоняла всю молодую и симпатичную прислугу женского пола. Приходила спать в кровать Кахлоса, но в лисьем обличье, и требовала гладить себя перед сном. Играла для него на фортепьяно и выпрашивала комплименты. Приносила в зубах книги, чтобы он читал вслух. Ругалась и ревела на любое высказанное им подозрение или грубость. Могла покусать.

Что ж, это было романтично — спасти красивую сиротку, пригреть у очага и накормить волшебную зверь из леса, голодную, несчастную, недоверчивую, но невероятно своенравную — и приручить ее. День за днем Кахлоса все больше увлекала эта игра. Смог бы он остановаться, даже если б его артефакты не лгали?

День за днем Алессия все сильней уставала играть. Она была только той, какой он хотел ее видеть, но маска никак не хотела становиться лицом и мешала дышать. Кахлосу требовалось чувствать себя хозяином положения — поэтому Алессия делала вид, что поддается дрессировке. Дуться и обижаться она прекращала в обмен на сладкое, будь это чашка горячего шоколада или кусок пирога, а окончательно таяла, если ее просили сыграть на фортепьяно. Гнев ее можно было вызвать упоминанием или похвалой какой-то другой женщины, а усмирить — напоминанием, что будущей санкье повышать голос и произносить бранные слова не положено по статусу. Алессия притворялась, что очень хочет стать образцовой светской дамой, что ее стыдит незнание каких-то нюансов придворной жизни.

Кружева белым снегом накрыли кушетку, пол был усеян обрезками ткани и нитками. Портнихи трудились с лихорадочной скоростью. Неважно, что это будет тайная свадьба в маленьком замковом святилище, на которую гости не приглашены, кроме настоятеля горного монастыря, который проведет обряд венчания — Алессия хотела платье со шлейфом длиннее, чем у самой королевы.

А весною, как только сойдут снега, они выедут в большой мир, который вряд ли с восторгом воспримет известие о женитьбе королевского племянника на девице без роду-племени. У Кахлоса был наследник, семилетний сын, который воспитывался вместе с детьми его старшей сестры, сапьи Велехтас. Самому Кахлосу вечно было недосуг. Его первая жена, принцесса крови из роду Толвед, умерла в родах. Алессия понимала, что ей придется сыграть еще много ролей, для каждого члена венценосной родни, сыграть достаточно талантливо, чтобы ее приняли.

— Восхитительная красавица! Просто невероятно! — всплескивает руками портниха. И тут же встревоженно начинает лопотать:

— Нет-нет, господин, вам нельзя до свадьбы видеть…

— Умолкни. — велел ей Кахлос, заходя в комнату.

Алессия, скованная потоками ткани, смогла только повернуть голову. Их взгляды столкнулись. Его серые, раньше водянисто-холодные глаза сверкали и в них отражалась одна Алессия. Ничего другого сейчас не существовало для его внимания.

Все пройдет. Ты знаешь о своем безумии, милый, и боишься его? Все пройдет. Секрет, как завоевать любовь, прост — нужно всего лишь правильно выбрать маску. Но никто не сможет носить ее вечно.

— Я принес для тебя подарок. Это фамильная вещь…

Он открыл деревянную шкатулку. Внутри, на бархате, мягко светились жемчужины короткого ожерелья с семью изумрудными подвесками.

— Оно прекрасно, — признала Алессия.

Кахлос бережно поднял жемчужную нить, подошел сзади. Чуткие ноздри лисицы уловили слегка сладковатый запах его туалетной воды. Ожерелье легло на голую кожу, тяжелое, холодное.

— Завтра. — шепнул Кахлос на ухо Алессии, застегивая ожерелье. Его теплое дыхание шелохнуло прядь волос на виске. Лиса с трудом удержалась, чтобы не отстраниться.

Завтра она наконец-то станет хозяйкой этого замка. Шулер Павлис не хотел жениться, заявляя, что она недостаточно благородного рода для него, оборотень держал за дворнягу, заставляя спать в будке, а племянник короля женится. Голова кружилась. Цель достигнута, она на вершине. Все несчастья позади, и смрадная тень нищеты больше никогда не коснется ее хвоста…

Алессия приподняла одну из подвесок. Огромный каплевидный изумруд, прозрачный, но с заметными неровностями внутри — будто капля морской воды с застывшими пузырьками воздуха. Красив… Но почему-то трепета лиса не ощутила. Неважно, за сколько его можно продать, чтобы жить на его счет некоторое время, купить еду и снять жилье — наверное, хватило бы надолго; но этот изумруд никогда не будет продан, потому что у Алессии больше никогда не будет нужды ни в еде, ни в крыше над головой. И поэтому драгоценность будто утратила в ее глазах всякую ценность. Что ж, у бутылочного стекла тоже бывает красивый цвет…

Она оглянулась на Кахлоса, пытаясь прочесть в его лице, как лучше благодарить. Бурные восторги, или кокетство? Расспросить про историю ожерелья?

Он наклонил голову с приоткрытыми губами к ее лицу, и почему-то запах его дыхания вызвал у Алессии волну тошноты.

Она помнила, когда испытывала подобное. Не так уж и давно, в доме благодетельницы санкьи Певада. Так же вглядывалась в лицо старухи, пытаясь понять, какое ее поведение не вызовет гнева, так же внутренне морщилась от брезгливости, вдыхая зловоние дряхлого тела «благодетельницы».

Так же радовалась минутам свободы, как и сейчас, когда Кахлос на что-то отвлекался.

Алессия не была провидицей, но в серых колодцах его глаз, вдруг увидела свое будущее так же ясно, как дипломированная гадалка в хрустальном шаре.

Она возненавидит его прежде, чем они покинут уединенные горные владения, будет скрипеть зубами, избражая радость от его присутствия… А мир за пределами горного края возмутится, светские дамочки будут, посмеиваясь, прикидывая вероятность расторжения этого неравного, да еще и заключенного в такой спешке, тайно, брака; им всем тоже нужно улыбаться…

Алессия любит жизнь, Алессия, мучаясь и душевно, и физически, захочет освободиться от этих проклятых уз, но немыслимо будет потерять богатство, которое досталось так трудно, и снова стать никем, после всего пройденного…

И выход останется только один.

Кахлос улыбался, глядя в лицо своей смерти.

— Это… это настоящие изумруды? — спросила лиса. — Не подделка?

Он возмутился так, что даже перестал улыбаться. (3303c)

— Это подарок отца моей матери!

— Хорошо, — сказала Алессия.

Хрустальный шар разбился на тысячу осколков. Будущее снова стало неопределенным.