16 глава

Тишина в столовой нарушается лишь нашим дыханием. Только мы и звенящая пустота между стуками приборов. Я без аппетита гоняю по тарелке еду, будто в ней можно найти ответы на безмолвные вопросы. Украдкой поглядываю на молчаливого Руслана. Он, как будто почувствовав мой взгляд, поднимает глаза. Наши взгляды сталкиваются, и в этот момент я жду чего-то — тепла, упрека, может, признания. Но он тут же опускает глаза обратно в тарелку, деловито продолжая завтрак, словно ничего не произошло. Со вздохом кладу вилку в тарелку, скрещиваю руки на груди, откидываясь на спинку стула.

— Ты сегодня опять поздно придёшь домой? Или вообще не придёшь? — спрашиваю, стараясь сохранить спокойствие, но голос звучит чуть резче, чем хотелось бы.

Руслан не поднимает головы сразу, только спустя пару секунд медленно отрывается от еды, выгибая бровь:

— А что? — в голосе слышится легкое удивление. — Переживаешь? — усмехается с иронией, в которой больше усталости, чем насмешки.

Я прикусываю губу, не зная, как вести разговор дальше. Сердце колотится, а мысли роятся, как надоедливые осы. Несколько дней варюсь в своих мыслях, кручу информацию в голове о том, что у Руслана будет дочка. От бывшей, которую я видела беременную в отеле. Когда никто толком не понимал из нас троих, что происходит. И теперь это грызёт меня изнутри. Мы ведь вместе. Мы живём вместе. Для кого-то гражданский брак — нечто незначительное, но для меня это больше, чем формальность. Это про доверие. Про "мы".

Я взрослая. Я могла бы принять то, что у него есть ребёнок. Могла бы принять даже то, что он помогает бывшей. Наверное. Если бы... если бы он был со мной честен. Но меня тревожит не дочь. Не эта женщина. А то, что он живёт со мной — и молчит. Утаивает. Скрывает от меня другую сторону жизни, будто мне не дозволено знать.

— Просто странно становится, когда мужчина приходит домой как гость, — говорю тихо, почти шёпотом, глядя в сторону. — Когда в доме живут двое, а тишина между ними такая, что, кажется, она сожрёт нас заживо.

Он ничего не отвечает. Только шумно кладет вилку на край тарелки и откидывается назад, глядя на меня с лёгкой усмешкой. Я не могу прочитать этот взгляд — усталость ли там, раздражение, или он просто больше не хочет играть в отношения, которые давно трещат по швам. Я набираю в легкие воздух и выпаливаю:

— Будь честнее со мной, — говорю тихо, но в голосе звенит требование.

— Честнее? — Руслан усмехается, склоняя голову набок.

Его смех звучит колко, будто заточенный нож царапает слух. Он смотрит на меня так, словно смеётся не над ситуацией, а надо мной. Будто говорит этим взглядом: «Ты слишком много на себя берёшь». Этот смех выбивает почву из-под ног. Я просто хочу знать, где моё место. Есть ли оно вообще. И сейчас, в этой секунде, понимаю: я не женщина, с которой он хочет строить жизнь. Не та, за которую держатся. Я — ничто. Мелкая помеха. Ошибка в маршруте. Нелепая иллюзия.

Правда ударяет в грудь так сильно, что перехватывает дыхание. Мне трудно дышать. Сердце сжимается в тугой, горький узел. Кусаю губу, ощущая во рту металлический привкус крови.

— Я знаю, что ты до сих пор поддерживаешь отношения с бывшей, которая ждёт от тебя ребёнка, — говорю, судорожно переводя дыхание.

В груди все сжимается, и холодная проволока обвивается вокруг сердца, впиваясь в него шипами. Я хочу отвести взгляд, спрятаться где-то, наедине с собой переварить ситуацию. Незаметно вздрагиваю, замечая прищуренный взгляд Руслана. Его глаза темнеют, будто грозовое небо и вот-вот сверкнут молнии. Этот взгляд ничего хорошего не предвещает. Я уже жалею о попытке выяснить правду.

Он не торопится отвечать. Медленно склоняет голову сначала в одну сторону, потом в другую, сцепляет пальцы в замок перед собой, положив руки на стол. Всё его тело будто наполняется напряжением, но внешне он спокоен, даже расслаблен. Это самое страшное — он не кричит, не оправдывается. Просто смотрит. Холодно. Расчётливо.

— Кто тебе сказал? — наконец спрашивает он, в голосе четко звучат стальные нотки.

— Это неважно, — произношу, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Важно то, что ты даже не пытался мне рассказать. Промолчал. Спрятал.

— Потому что ты бы всё равно не поняла. Ты жрёшь слухи, как голодная, и думаешь, что знаешь правду. Но ты, ни черта не знаешь, Зара! — криво усмехнулся, качнув головой.

— А ты сделай так, чтобы я знала. Хоть раз. Скажи честно: она правда ждёт от тебя ребёнка?

Он не отвечает. Тишина длится слишком долго. В этой паузе я слышу всё: собственное сердцебиение, нарастающее внутри разочарование, и как рушится моя вера в нас.

— А Дени — сын Тамаева?

— Что?..

Мир замирает. Слова Руслана отдаются в голове гулким эхом. Я будто не понимаю, что он только что сказал. Смотрю на него, потеряв голос, дыхание, лицо. Глаза расширяются от ужаса, на висках появляется испарина. Как он узнал? Как? Откуда?

— Повтори, — шепчу, но внутри дребезжит, сердце скребётся о грудную клетку, как птица в ловушке.

— Не прикидывайся, — он чуть склоняет голову, глядя исподлобья. — Думала, никто не узнает? Думала, можно утаить такое?

Я прикрываю глаза, опираясь рукой на край стола, будто только это помогает удержаться в реальности. В висках грохочет кровь. Тайна, которую я охраняла как святыню, вдруг оказалась у него в руках — и он держит её не бережно, а как нож, которым сейчас собирается ранить.

— Откуда ты узнал? — голос дрожит, но я стараюсь говорить ровно. Не показать страха. Не показать боли.

Руслан сжимает челюсти, выражение лица становится жестче, взгляд острый, как лезвие. В нём нет ни капли растерянности — только триумф и злость. А еще замечаю ревность в его глазах, которая мельтешит как красная тряпка перед быком.

— Значит, правда, — бросает он и хмыкает. — Даже не пытайся отрицать. Я всё видел. Разговоры, взгляды, намёки — пазл сложился. Слишком хорошо, чтобы быть просто совпадением.

Я открываю рот, чтобы сказать, что он ошибается, что всё не так, но вдруг понимаю — он не хочет слышать. Он не пришёл за правдой. Он пришёл за местью. У него своя картинка ситуации. Любое мое слово в оправдание будет использовано против меня, поэтому лучше промолчать, не подкидывать дровишек в костер его ярости.

— Я тебе доверял, Зара. Защищал, принимал, тянул в свою жизнь. А ты всё это время таскала за собой чужого ребёнка и делала из меня идиота. Твоя честность — это просто маска.

— Не смей… — шепчу, готова встать на защиту своего сына.

— А что? Сама поставила нас в эту позорную ситуацию. Сама скрыла правду. И ты думаешь, после этого я буду продолжать делать вид, что мы — семья?

В груди обрывается что-то. Нить. Тепло. Всё. Я вижу, как рушится его образ, тот, которого я любила. И теперь передо мной совсем другой человек. Чужой. Больной на обиду, растоптанный ревностью, наполненный гневом. Но больше всего меня убивает то, что он узнал. Обнажённая правда, которой я не готова была делиться. Особенно с ним.

— Считай, что мы квиты, — неожиданно мягко произносит Руслан, поднимаясь со своего места. Его голос звучит спокойно, почти ласково, но в этой мягкости таится что-то опасное, змеиное.

Он обходит стол и встаёт у меня за спиной. Его руки ложатся на мои плечи — уверенные, тяжёлые. Он сжимает их чуть сильнее, чем нужно. Я морщусь, плечи горят от напряжения — не больно, но неприятно. Как напоминание о том, что я под контролем. Под его контролем.

— Скажем так, это всё — ошибки прошлого, — продолжает он, наклоняясь к самому уху. — А прошлое не должно влиять ни на настоящее, ни тем более на будущее.

Его дыхание касается затылка — горячее, липкое. По коже бегут мурашки, я непроизвольно вздрагиваю. И вдруг — лёгкий, болезненный укус за мочку уха. Как щелчок по нервной системе. Сдерживаюсь, чтобы не отшатнуться. Пальцы сжимаются в кулаки — ногти впиваются в ладони, только бы не дрожать.

— Так что, Зара… — голос его наполняется снисходительной усмешкой, — не создавай бурю в стакане.

Он чмокает меня в щеку — почти по-отечески. Будто ставит точку в разговоре. И тут же отходит, позволяя мне вдохнуть чуть глубже.

Я уже думаю, что он ушёл. Но, как только поднимаю взгляд, передо мной — фотографии. Несколько снимков, аккуратно положены на стол. Он не заставляет меня их брать — просто смотрит, как я буду реагировать. И я вижу. Себя. Асхада. И фоном — Дени.

Никаких объятий, никаких очевидных знаков. Но... в каждом кадре — слишком многое. Его взгляд — слишком пристальный. Мой — слишком открытый. Улыбки неестественные. Напряжение витает между нами, как плотный туман. Ужасное чувство. Меня будто раздели. Выложили на стол.

А ведь я так старалась. Казалось, я умела держать лицо. А теперь понимаю — не умела. Всё написано на коже, в глазах, в дыхании.

Руслан не говорит ничего. Не нужно. Всё уже сказано. Я смотрю на фотографии. И мне становится трудно дышать. Как будто между рёбрами вставлена железная пластина. Сначала мне хочется смеяться. От страха. От абсурдности происходящего. От того, что я снова в ситуации, когда кто-то держит меня за горло, даже не прикасаясь. Но я не смеюсь. Только медленно поднимаю взгляд на Руслана.

— Знаешь, — мой голос дрожит, но я не прячу его, — даже если ты думаешь, что поймал меня на чём-то… Это не даёт тебе права ставить на мне клеймо. Не даёт права говорить со мной как с обвиняемой. И уж точно не даёт права унижать меня.

Он сжимает челюсти, но молчит. Руслан, которого я знала, и Руслан, который сейчас стоит рядом, два совершенно разных человека. И если с первым понимала, как себя вести, что говорить, то со вторым все на ощупь. Я чувствую, как внутри меня что-то набирает силу, не позволяя себе молча проглотить громкое обвинение.

— Ты хочешь, чтобы мы были квитами? Отлично. Будем квиты. Только ты забыл одну вещь, Руслан. Я не твоя собственность. И я не вещь, которую можно прижать к стенке, а потом улыбнуться и сказать: «Не буди лихо, пока оно тихо».

Я встаю со стула. Ноги подкашиваются, но я стою. Руки дрожат, но я держусь. Он отступает на шаг — не испуган, нет, но... оценивает. Взвешивает. Мне страшно смотреть на него, отстаивать свою позицию. Чувствую, что в любой момент могут срезать, как цветов на клумбе ради минутного удовольствия. Руслан пугает до чертиков, до онемения пальцев.

— Между нами не буря в стакане. Между нами — шторм. И он уже уносит всё, что мы пытались сохранить.

Я провожу пальцами по фотографиям. Не беру их с собой. Они мне не нужны. Я — не доказательство, не улика. Я — человек. Со своей болью. Со своими страхами. И с правом сказать «нет».

— Квиты, говоришь? — тихо, почти шёпотом. — Считай, что да. Но это уже не важно.

Разворачиваюсь и направляюсь к выходу, но внезапно резкий рывок за локоть сбивает. Я не успеваю вскрикнуть — Руслан разворачивает меня, вжимая спиной в стену так, что штукатурка больно врезается в лопатки. Его дыхание горячее и тяжёлое, прямо в лицо. Слишком близко. Слишком страшно. Я застываю. Всё внутри рушится. Пульс бьётся в висках, как набат. Ноги подкашиваются, и если бы он не держал меня, я бы просто сползла по стене.

— Ты никуда не пойдёшь, — шипит Руслан, и я впервые в жизни слышу его таким опасным, угрожающим.

Его глаза пылают, губы дрожат от напряжения. Это уже не уязвлённый мужчина. Это вулкан. Руки на моей шее. Пальцы сжимаются. Я цепенею. Ни звука. Ни слезинки. Даже сердце словно замирает. Нельзя двигаться. Нельзя дышать. Нельзя провоцировать.

Каждая клеточка моего тела кричит: опасность. Но я стою, стиснув зубы, впившись взглядом в его глаза. И в этих глазах уже нет того, кто когда-то гладил меня по щеке, шептал ночью, что всё будет хорошо, приносил кофе в постель.

Я не чувствую воздуха. Горло сдавливает, но он не душит по-настоящему. Он пугает. Давит. Проверяет границы. А может — стирает их. И всё же я не шевелюсь. Не даю ему эту власть — увидеть, как я ломаюсь. Не сейчас. Не при нём. Медленно, почти незаметно, моё дыхание выравнивается.

Проходит доля секунды — взгляд Руслана немного проясняется, словно сквозь плотные тучи на мгновение пробивается солнечный луч. Но этот свет зыбкий, призрачный, как мираж в пустыне. Он не согревает, не успокаивает, а лишь сильнее подчёркивает бездну, в которую я заглядываю.

Мне страшно. Потому что я вижу — это временно. Это не раскаяние, не сожаление, а лишь миг слабости в шквале ярости. В его глазах по-прежнему бушует шторм. И я понимаю: если я не уйду сейчас, может быть уже поздно.

Что у него в голове — загадка. Лицо каменное, губы сжаты в тонкую линию, глаза полны мрака. Он резко отступает, словно кто-то дернул его за шиворот. Руки опускаются вдоль тела, но я вижу, как они дрожат — не от страха, а от едва сдерживаемой ярости.

Он сверлит меня тяжелым взглядом, словно пытается прожечь дыру в моей голове, чтобы прочитать мысли, найти там ответы. И этот взгляд пугает больше, чем крик, больше, чем удары.

Я замираю, когда он вдруг вскидывает руку. Сердце сбивается с ритма. Я зажмуриваюсь, сжимаюсь всем телом, как ребёнок, ожидающий боли. Не могу сдержать дрожь.

Кулак врезается в стену рядом с моей головой. Глухой, хлесткий звук пронзает пространство. Гулко, как выстрел в закрытом помещении. Затем второй удар. Я пытаюсь вспомнить молитвы. Ощущаю вибрацию через стену, как будто волна прошла по моей спине. Третий удар. Я задерживаю дыхание, всё тело напряжено, каждый нерв натянут до предела.

Когда я робко открываю глаза, он стоит, тяжело дыша, опустив голову. Кулак кровит, суставы содраны в кровь, а пальцы медленно сжимаются и разжимаются. Он что-то бормочет себе под нос, будто ругается, будто спорит с кем-то внутри себя. Я не двигаюсь, боюсь, что любое движение — и он снова сорвётся.

Лицо Руслана белое, как мел, немного растерянное, но губы плотно поджаты, и по ним будто пропечатано глухое «не смей». Он весь — противоречие. Взгляд метается: то в мою сторону, то в пустоту за моей спиной. Он будто разрывается. В нём одновременно желание кинуться ко мне — и втоптать меня в пол. В груди бурлит, я чувствую эту волну, готовую накрыть меня с головой.

Я не двигаюсь. Затылком упираюсь в холодную поверхность, чтобы не упасть. Стараюсь дышать, но вдохи рвутся, предательски сбиваются. Тело начинает дрожать — сначала еле заметно, как озноб от сквозняка, а потом сильнее, мощнее. Это не страх. Это ужас, пронзающий до костей. Мурашки по коже ползут стаями. Колени подгибаются. Я медленно сползаю вниз, как будто кто-то выкрутил мне все внутренности, обесточил. Сажусь прямо на пол, обнимаю себя за плечи.

Я больше не могу держаться. Не хочу. И не за что. Слёзы не текут. Ни одной. В глазах сухо, как в пустыне. Наверное, поплачу потом, когда буду одна, когда наступит ночь, когда не надо будет сдерживать голос, когда можно будет кричать в подушку. А сейчас — только тишина. Только холод. Бесконечный, липкий, жгучий холод, как будто я стою босиком на льду, который уже давно начал обжигать.

Губы дрожат. Дрожь невозможно остановить — пальцы подрагивают, будто отбивают какой-то свой, дикий ритм. Все тело ходит мелкой дрожью, как лист на ветру. Кажется, если меня сейчас тронуть, я рассыплюсь на осколки.

Руслан делает шаг. Потом еще один. И ещё. Он резко опускается на колени передо мной, на холодный пол. Его руки судорожно хватают мои, пытаются согреть, удержать. Смотрит снизу вверх, а в глазах — паника, страх, боль, как будто его только что бросили в пропасть.

— Зара... Зара, пожалуйста, послушай меня. Я не хотел... Я не должен был... — Он запинается, глотает слова, как будто в горле пересохло. — Я просто... Я не справился. Я злюсь не на тебя, понимаешь? Я на себя злюсь. На то, что всё рушится. Я не хочу тебя терять. Не могу.

Его пальцы сжимают мои, почти болезненно, как будто боится, что я исчезну, как дым. Смотрю на него отрешённо. На лицо, которое когда-то было для меня символом безопасности, страсти, желания. Сейчас оно всё ещё красиво — до боли, до тошноты, но в этом взгляде... пустота. Страх. И — что хуже всего — преданность. Он и правда сейчас похож на побитую собаку, беспомощно и отчаянно заглядывающую в глаза, в надежде, что его простят. Бормочет:

— Прости. Я тебя люблю. Ты мне нужна. Только ты. Никто, кроме тебя. Я не справлюсь, Зара. Ты — единственное, что у меня настоящее. Слышишь?

Я смотрю на него, и внутри всё сжимается в узел. Его слова будто проникают в самое нутро, в то место, которое ещё верит, ещё надеется. Но всё тело протестует. Где-то внутри меня кричит голос: «Не верь! Он не изменится!» — но я его глушу. Я киваю. Механически. Растрепанно. Неуверенно.

— Хорошо, — едва слышно. — Хорошо...

Я сама не понимаю, кого сейчас обманываю — его или себя. Я не умею ненавидеть. Мне хочется, чтобы он был другим. Чтобы всё это оказалось ошибкой. Недоразумением.

Он прижимает мой лоб к своему, глаза его закрыты. Он выдыхает, как будто возвращается с края. Я позволяю. Позволяю себе немного тепла, просто потому что не знаю, как оттолкнуть. Только внутри — всё в протесте. Всё в крике. Всё во льде. Это капкан.