17 глава

Солнце только начинает подниматься над горизонтом, и поле утопает в мягком утреннем свете. Трава прохладная от росы, воздух чистый, почти стерильный. Я глубоко вдыхаю. Это мои самые любимые часы. Ранние, спокойные. Идеальные для размышлений.

Я стою у мяча с клюшкой в руках, слегка наклонившись, сосредоточен. Навожу прицел. Линия удара в голове выстраивается сразу, почти автоматически. Это ритуал — расправить плечи, наклониться, спокойно дышать. Люблю контроль, люблю, когда все мне подчиняется, будь то клюшка, мяч или люди вокруг меня.

— Ты случайно собираешься играть или всё же хочешь закопать меня заживо своим молчанием? — лениво тянет Эмир откуда-то сбоку.

Я не отвлекаюсь. Не реагирую. Он всегда такой — шумный, громкий, хаотичный. Как обычно балагурит наедине, паясничает, с радостью скидывая при мне маску сдержанности и холодности. Но это не мешает ему быть лучшим другом. Иногда это даже помогает.

Удар. Короткий, точный. Мяч летит по дуге, красивой, чистой, как я и задумал. Приземляется у самой лунки. Удовлетворение приходит не от результата удара, а от точности удара. От контроля.

— Ну, хоть так, — комментирует Эмир. — А то я думал, ты перепутал гольф с дзеном.

Я улыбаюсь краешком губ, не глядя на него. Поворачиваюсь к другу — он уже протягивает мне бутылку воды, будто знал, что я захочу пить. Делаю глоток, и холодная жидкость приятно скользит по горлу, сбивая осевшее в груди напряжение. Прищуриваясь от солнца, разглядываю Эмира. В который раз ловлю себя на мысли — мы дружим вопреки.

Вопреки всему. Вопреки разным взглядам, вспыльчивости, амбициям. Мы не похожи: он — резкий, прямолинейный, дерзкий, как удар клюшкой в ветер. Я — сдержанный, часто склонный к тщательному анализу. Но, чёрт возьми, эта странная, живая связь держится годами. Как будто она закалена в огне. Бывает, мы ссоримся так, что не разговариваем неделями, но потом кто-то первым пишет или звонит. И всё возвращается, будто и не было ни обид, ни горечи.

Иногда думаю, что наша дружба выдержала больше, чем некоторые семьи. Такое, от чего родные могут отвернуться, навсегда вычеркнув друг друга из жизни. А мы — стоим плечом к плечу. Пусть и спорим, пусть и тянем каждый в свою сторону, но знаем: если что — подстрахуем. Без слов, без обещаний. Просто так, потому что надо.

Эмир замечает мой взгляд и улыбается краем рта, как всегда. Я чуть качаю головой. Да, мы слишком разные. Но, возможно, именно это и делает нас такой прочной связкой — он держит меня на земле, а я, кажется, не даю ему полностью сгореть.

— Ты как всегда — сто процентов шума, ноль пользы, — замечаю с улыбкой.

— А ты, как всегда, — сто процентов контроля, ноль кайфа, — отвечает он, и я слышу, как мяч, который он отбивает, улетает далеко в сторону. Даже не смотрю. Знаю: он специально. Эмир умеет, когда хочет. Но сегодня не тот день.

Идём дальше. Молча. Я чувствую на себе его взгляд, чувствую, как он наблюдает, выжидает. Эмир всегда чувствует, когда что-то не так.

— Что-то у тебя на уме, — говорит он, наконец, тихо, почти серьёзно. — Я нутром чую.

Я молчу. Потому что если начну говорить, придётся объяснять больше, чем хочу. Придётся показать то, что привык прятать. Мы идём по влажной траве, клюшки в руках, и я будто снова подросток, только с другим грузом на плечах. Тогда была свобода. Сейчас — ответственность. Опасности. Люди, за которых я в ответе. И кое-кто, кого я не могу защитить, как бы ни старался.

— Асхад, — мягко зовёт Эмир, — я ж твой человек. Если нужна тишина — окей. Но если вдруг захочешь выговориться… Я рядом. Только маякни.

Мы подходим к очередной лунке, и я прицеливаюсь. Удар, ещё один идеальный. Мяч катится по зелени, и я стою, наблюдая за ним, но мысли уносят меня далеко от поля.

— Асхад, — снова говорит Эмир, тянувший время с ударом. — Ты всё время молчишь. Ты мне так и не рассказал подробнее о встрече с Зарой. Лишь вскользь упомянул, что встретил. И что?

Эмир, как обычно, не оставляет меня в покое слишком надолго. Он снова делает неуклюжий удар, и мяч уходит влево — далеко от нужного направления. Даже не смотрит, куда тот улетел. Просто поворачивается ко мне и спрашивает:

— Слушай, ты всё ещё думаешь о ней?

Я не спрашиваю, о ком он. Всё и так понятно. Есть вещи, которые не нуждаются названиях и пояснениях. Думаю? Конечно, думаю. Не двадцать четыре часа в сутки, не до одержимости, но бывает, что полдня гоняю мысли из стороны в сторону, как мяч по полю. Иногда даже не замечаю, как это начинается. Вижу деталь — и всё: запах, фраза, интонация, смех ребёнка.… Внутри срабатывает что-то похожее на щелчок, и я опять там, в мыслях, где она. Где он. Где мы.

— Не думал, что ты когда-то по уши влюбишься. Ты же всегда был из стали.

Я усмехаюсь, хотя внутри не смешно. Гольф помогает держать лицо, но не чувства. А чувства, как назло, не дают забыть Зару. Наверное, с возрастом становлюсь сентиментальнее, иначе, как объяснить, что строю мысленно целые диалоги? Прокручиваю в голове сцены, которых никогда не было — как бы она посмотрела, что бы сказала, как бы отреагировал Дени, если бы я был рядом. Не как чужой дядя, а как кто-то... важный.

Порой хочется схватить себя за шкирку, встряхнуть: «Хватит! Это не твоё. Прими». Но не выходит. Не выходит и всё. Потому что где-то внутри — глубже, чем логика и гордость — всё это сидит слишком крепко. И, может быть, не моё, но я это чувствую.

— Это не про влюбиться, Эмир. Это про то, что она… будто сдвинула что-то во мне. Не подвинуть обратно.

Эмир задумывается, взгляд его уходит куда-то в траву под ногами, как будто в ней он ищет ответы. Я не трогаю его — знаю, сейчас он точно не обо мне с Зарой думает, а о своей ситуации. Узнаю по мимике, по чуть сжатой челюсти, по тому, как он теребит перчатку, будто в ней скрыт нерв.

Молчу. Мы с ним давно научились молчать по-дружески, без неловкости. У него до сих пор всё сложно. Девушка, из-за которой он теряет голову, для его семьи — почти проклятие. Она не прошла ни один внутренний кастинг по критериям его клана: ни по происхождению, ни по манере, ни по духу. И Эмир это знает. Знает и то, что с семьёй он тягаться не станет. Не из страха, нет. А из той самой восточной привязанности, где честь рода — как второе сердце. А что делать с первым, которое уже не слушается? Вот это и жжёт его изнутри.

— У меня есть сын, — говорю почти шёпотом, будто боюсь, что и небо, и деревья, и сама земля могут это подслушать. Эмир резко поднимает на меня глаза, в его взгляде — недоумение, удивление, даже что-то вроде... обеспокоенности. Он не перебивает, просто ждет, чуть приподняв брови.

— Дени. Ему три года, — добавляю, и, как всегда, когда произношу его имя, что-то внутри отзывается тёплой волной. Улыбка появляется сама собой, невольно.

Эмир выпрямляется, как будто мои слова выбивают из него воздух. Несколько секунд смотрит на меня в полной тишине, будто не верит, что услышал правильно. Потом моргает, мотает головой, снова смотрит — уже пристально, по-настоящему. Эмир молчит. Несколько секунд. Потом медленно кивает, будто переваривает услышанное. Смотрит вдаль, туда, где трава теряется за холмом. А потом осторожно, почти неслышно:

— Ты… уверен, что он твой?

Я поворачиваю голову, ловлю его взгляд. Там нет насмешки, нет недоверия. Только осторожность. Осторожность человека, который понимает, насколько это личное.

— Уверен, — отвечаю спокойно. Без пафоса, без лишней драмы. Просто знаю. Это не про ДНК или бумажки. Это где-то глубже.

— Серьезно? — голос пропитан иронией. Его сомнения можно понять, он как раз их и озвучивает:

— Асхад, она живет с другим мужчиной, спит с ним в одной постели. Не думаешь, что тебя водят за нос? Не подумай, что я против Зары и ее сына, я не хочу, чтобы ты был дураком. Три года молчать и тут вывалить правду, что-то здесь не так.

Эмир медленно качает головой, его пальцы нервно стискивают клюшку, и я замечаю, что это не столько от напряжения, сколько от внутренних раздумий.

— Она скрывала его от сына три года! Вдумайся! — он снова смотрит на меня, теперь его тон серьёзен, в его глазах нет ни тени шутки. Он воспринимает всё очень лично, как брат, который готов защитить, но и предупредить, если дело пахнет неприятностями.

— Не скрывала. Просто... не говорила. Вопросов не было. Я вижу, что Дени похож на меня.

Усмехаюсь. Именно из-за моих слов Зара приняла решение скрыть сына. Я четко дал понять, что дети и серьезные отношения мне ни к чему. Она все буквально поняла и поступали по-своему.

— Ну, ок, допустим, дальше что? Заберёшь пацана?

Внутри всё сжимается. Эти слова звучат грубо, даже если он не имел ничего плохого в виду. Я медленно выдыхаю. Честно признаться, не думал, как быть дальше.

— Забрать ребёнка у матери? — качаю головой. — Я не чудовище. Он меня не знает. Я для него чужой дядя, не больше. Для начала, мне нужно стать ему другом. Так не бывает, что можно просто забрать и стать отцом.

Я чувствую, как в груди что-то холоднеет. Ситуация с Зарой — не простая. Я это знаю. Но сейчас меня жжет мысль не о том, как мы с ней будем взаимодействовать, а о том, как Дени будет воспринимать меня, ведь вполне вероятно, что для него отец — это Руслан. Это заставляет меня злиться и даже ревновать. Я испытываю жгучее желание скорее войти в жизнь сына и стать для него самым главным человеком, не считая матери. А еще зудит чувство уязвленного самолюбия. Зара не позволила мне узнать о существовании сына, если бы не случайная встреча, если бы она не была для меня как открытая книга, Дени так бы и остался для меня чужим мальчиком.

Это неприятное понимание царапает душу. Я знаю, что мог бы быть рядом с ним с самого начала, прояви чуть больше внимания к девушке, которая была влюблена в меня. Однако я ее оттолкнул, провел черту, и Зара скрыла сына от меня. Теперь я пытаюсь догнать давно ушедший поезд, и стать частью жизни Дени, но понимаю, что это не так просто. Мальчик привык к Руслану, и, возможно, он и не поймет, кто я такой для него.

Как мне стать важным человеком в его жизни, если он всегда видел только одного мужчину рядом с мамой? Я не знаю, что будет дальше, но желание стать отцом, а не просто «дядей», растет. Это не просто ревность. Это вопрос самой моей идентичности. Я хочу быть важным для Дени, не просто абстрактным мужчиной, который эпизодически появляется в его жизни, а тем человеком, на которого он сможет опереться.

— Нужно выстраивать отношения с его матерью. В первую очередь с ней. Ты понимаешь это? — произношу я твердо, подавая себе шанс почувствовать уверенность в своих словах. Эмир усмехается и понимающе кивает. Я решительно настроен, что добьюсь своего. Не сразу, а постепенно.