22 глава

Поправляю футболку Дени. Руки дрожат. Я безумно нервничаю, хотя и понимаю, что не стоит — это всего лишь поездка. И всё же от одной мысли, что я увижу родной дом, внутри что-то болезненно сжимается. Сердце глухо ноет, а тоска наваливается с такой силой, что тяжело дышать.

Руслан присылает сообщение с утра: «Задерживаюсь в командировке. Вернусь к вечеру». Прочитав, я выдыхаю. Чувствую облегчение, но боюсь признаться в этом даже самой себе. После той спонтанной ночи с Асхадом… я не готова смотреть Руслану в глаза. Не готова лгать. Не готова продолжать притворяться.

Я больше не сомневаюсь — наши отношения с Русланом закончились. Не громко, не с криками, не со скандалами. Просто закончились. Исчерпали себя. Мы — два чужих друг другу человека, которых когда-то связала любовь, может быть типа любви, а теперь удерживает только память и благодарность. Но ни то, ни другое не заменит чувств, которые рвутся наружу при одном взгляде на Асхада.

Такси подъезжает. Сердце учащённо бьётся. Я выхожу из дома, держу Дени за руку, но невольно бросаю взгляд на противоположную сторону улицы — на высокий забор дома Асхада. Эта сторона дороги стала для меня дорога.

Я знаю, что его там нет — он уехал по делам в город. Он сам написал мне об этом утром. И это простое сообщение вызвало волну волнения, как будто мне снова восемнадцать, и между нами не целая история, не годы разлуки, не ошибки, а только робкое начало.

Пытаюсь скрыть улыбку, которая так и рвётся наружу. Усаживаю сына в автокресло, обхожу машину и сажусь рядом. Машина трогается с места. Скоро увижу родные стены. Много раз фантазировала, как я вернусь к дому, с которым много чего связано. И когда через некоторое время замечаю знакомую крышу, неизменившуюся с годами, невольно сглатываю и ловлю себя на мысли, что не дом был причиной моей поездки. Главная причина — чувства, которые были во мне в прошлом и которые сейчас.

Я не знаю, зачем приехала, но стою перед домом, держу сына за руку и смотрю на кирпичный забор. Ничего не изменилось. Кажется, что время здесь остановилось. Меня так и подмывает нажать на звонок и напроситься в гости. Как-никак, здесь по-прежнему есть моя часть.

— Зара? — раздается неподалёку недоверчивый, удивлённый голос.

Поворачиваю голову и замираю. Отчим. Постаревший, слегка сгорбленный, с морщинистым лицом и тусклым взглядом. В моей памяти он остался другим — крепким, уверенным, с громким голосом и тяжелым взглядом. И если бы мы встретились в людном месте, я бы, наверное, прошла мимо.

— Это ты... — Он делает шаг ближе. — Не могу поверить. Ты...

Он замолкает, словно не зная, стоит ли продолжать. Молчит и просто смотрит. Я не двигаюсь, только сжимаю ладошку Дени, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание.

— Мы… просто гуляли, — выдавливаю, наконец.

Отчим бросает взгляд на Дени, и на его лице мелькает что-то неуловимо. Слишком долго всматривается в малыша, будто пытается понять, кого он напоминает. Поджимает губы и хмыкает.

— Похож на тебя. И на своего отца. Взгляд такой….

Я киваю, не зная, что сказать. Всё кажется чужим, но в то же время болезненно знакомым. Во мне сумятица. За короткое время прошлое с ноги врывается в мою душу и наводит свои порядки, расставляя приоритеты.

— Заходи. Если хочешь. Дом… он ждал тебя, — тихо произносит он.

Мне хочется отказаться. Сказать, что мы просто проходили мимо, что мы спешим. Но ноги словно приросли к земле. Я не знаю, готова ли переступить этот порог. Но я точно знаю, что часть меня всё ещё живёт за этим забором.

Дом тоже не изменился на первый взгляд, но если присмотреться, то многое бросается в глаза: облупившаяся краска на подоконниках, потускневшие шторы, скрипучие ступени. Всё это говорит о том, что дому давно не хватало заботы. Мне больно смотреть на упадок, но я держу свои мысли при себе. Всё равно никто не спросит моего мнения.

На пороге нас встречает незнакомая девушка — молодая, опрятная, с заученно вежливой улыбкой. Она уважительно кивает отчиму, сдержанно приветствует меня и слегка наклоняется к Дени.

— Добро пожаловать, — тихо говорит она и отходит в сторону, уступая нам дорогу.

Предполагаю, что это жена Муслима. Самого братца я не вижу, как и сестру. Только тишина, слегка нарушаемая звуками старого телевизора где-то в другой комнате. Я бросаю на отчима вопросительный взгляд, но он лишь молча указывает на гостиную, приглашая пройти внутрь.

Мы заходим. Вроде бы всё на своих местах, но теперь мне здесь неуютно. Странное это чувство — быть гостьей в собственном доме. Раньше я чувствовала себя здесь служанкой, а теперь… словно вторглась в чужое пространство. Я осторожно сажусь на край дивана, словно боюсь потревожить пыльные воспоминания, а Дени, совсем не чувствуя напряжения, залезает на стул и уже роется в вазе с конфетами.

Отчим ненадолго задерживается в дверях, потом медленно подходит к нам. Я чувствую его взгляд, тяжелый, с оттенком вины или чего-то, что он, возможно, сам не может расшифровать. И я жду — не знаю чего. Может, объяснений. Может, простого «как дела?». Но он молчит. Вздыхает, медленно подходит к столу и наблюдает за Дени, уплетающего конфеты за милую душу.

— Ты приехала, чтобы сообщить мне о выселении? — нарушает неловкое молчание отчим. Удивленно вскидываю брови. — Не за этим?

— Нет. Просто нахожусь в городе, решила перед тем, как поеду на кладбище, взглянуть на дом.

— За могилами присматривают, — отчим скользит взглядом по сыну и вдруг усмехается. — Похож на отца. Не боишься, что люди будут шептаться?

— Я здесь временно, — резко пожимаю плечами. — Поэтому мне всё равно, что говорят.

Молчу. Несколько секунд внутри меня гудит раздражение, которое перерастает в тревогу. Что он имел в виду раньше — выселение, «могилы»?

— Что вы имели в виду, когда говорили о выселении и о том, что за могилами присматривают? — спрашиваю я тише, чем хотелось бы.

Он пристально смотрит на меня, словно взвешивая, стоит ли говорить. Потом пожимает плечами и выдыхает с недоброй ухмылкой:

— А ты не в курсе? Асхад выкупил мою долю. Всё честно. Но он не вышвырнул меня на улицу, как мог бы. Сказал — можешь оставаться, только Зару не трогай. Не ищи. Не порти ей жизнь.

Секунда молчания — и он добавляет, чуть нахмурившись:

— И за могилами твоих родителей он тоже присматривает. По его поручению за ними ухаживают. Убирают. Приносят цветы.

Я прикусываю губу. В горле словно застревает ком. Я пытаюсь дышать ровно, но внутри всё обрывается. Асхад…

Никогда не расскажет, что делает. Никогда не выставит напоказ свои поступки. И от этого становится еще больнее — от его молчаливой, сдержанной заботы, которая будто ставит меня на колени. Он остается загадкой. Равнодушный, родной, пугающе добрый.

И я не знаю, что чувствую сильнее — благодарность или страх, что никогда не смогу разгадать его до конца.

— Фатима вышла замуж, уехала в столицу с мужем. Ведёт хозяйство, воспитывает детей, — отчим говорит об этом почти с гордостью. — От той, прежней Фатимы ничего не осталось. Увидела бы её, не узнала. Покладистая стала, как и положено.

Он делает паузу, будто собираясь с мыслями.

— Муслин женился. Живёт здесь с женой. Та девушка, что нас встретила, Малика, его супруга. Детей пока нет. Малика теперь на твоём месте.

Я опускаю глаза. В горле першит. Мне искренне жаль Малику. Что-то в её взгляде, сдержанных жестах, тихом голосе выдавало усталость и покорность. Она ничем мне не обязана, но почему-то я чувствую, что предала её заранее. Я ушла, вырвалась, а на её плечи легло всё то, от чего я когда-то едва сбежала. Она — новая Зара. Такая же тихая. Такая же забытая, полная своих надежд и желаний.

Но разница всё же есть. Я встретила своего принца. Смогла выбраться из этого плена. А она? Ей, скорее всего, никто не придёт на помощь. Потому что здесь, в этом доме, принцы не появляются. Здесь рождаются только истории о Золушках, которые остаются служанками до конца.

Оглядываюсь по сторонам. Если ещё полчаса назад, стоя перед домом, я испытывала щемящую тоску по прошлому, то сейчас чувствую спокойствие. Я готова отпустить. Отпустить этот дом, отпустить воспоминания, не цепляться за стены и вещи, а хранить в себе только то немногое светлое, что когда-то здесь было.

— Я попрошу Асхада оформить дарственную на ваше имя. Отдадим его и мою долю, — говорю я спокойно, почти без эмоций.

Отчим резко поднимает на меня взгляд. Он шокирован и явно не знает, что сказать, а ведь раньше за словом в карман не лез. В его глазах читается изумление, смешанное с подозрением.

— Это не из-за тёплых чувств к вам, — спешу уточнить я. — Нет. Это скорее… завершение гештальта. Некая форма благодарности за то, что когда-то вы поступили со мной не совсем красиво. Но, как ни странно, именно та ситуация привела меня туда, где я сейчас. И подарила мне самое ценное, что у меня есть, — я перевожу взгляд на Дени, который сосредоточенно возится с фантиками от конфет на диване. И в этот момент я действительно чувствую: всё позади. И не потому, что я простила. А потому, что я больше не держу зла.

Нет смысла оставаться в доме, который уже не является родным. Он больше не вызывает у меня желания что-то отстаивать или возвращать. Всё, что было связано с этим местом, растворилось.

Я беру Дени за руку и направляюсь к выходу. На пороге я сталкиваюсь с Маликой. Она замирает, опуская глаза, а потом медленно поднимает на меня взгляд. В нём тишина. Пустота. Потухший свет, как будто внутри неё давно сгорело что-то важное. Ни страха, ни надежды. Только молчаливое принятие.

Сердце болезненно сжимается. Хочется сказать ей что-нибудь, хотя бы пару слов поддержки, намекнуть на выход. Но я понимаю: не все могут уйти. Не все могут начать сначала. Не все хотят или умеют.

Я ободряюще улыбаюсь. Слабо, но искренне. Не потому, что верю, что ей станет легче, а потому, что хочу, чтобы она хотя бы на секунду почувствовала, что кто-то её видит. Что её боль замечена. И мы выходим. Без оглядки. Просто уходим — я и мой сын, держась за руки, ставя позади себя жирную точку.

Я не сразу возвращаюсь домой. Заезжаю на кладбище. Оно находится в стороне от города, на самом краю деревни, окружённое полем и низким редким забором. Здесь покоятся мои родители.

Брожу между скромными рядами. Простые могильные холмики, над ними — аккуратные каменные плиты. Ни портретов, ни цветов, только выбитые имена, даты и аяты из Священной Книги.

На могилах моих родителей чисто. Кто-то заботится о них, убирает, поправляет надписи, ставит маленькие белые камни по краям холмика. Отчим не соврал. За могилами действительно следят.

Сердце болезненно сжимается. Хочется упасть на колени, обхватить руками землю и попросить прощения за все годы молчания и забвения. Но рядом — Дени. Мой маленький сын крутит головой, всё вокруг кажется ему странным и непонятным.

Я опускаю голову, шепчу: «Простите меня... Простите, что долго не приходила. Простите за всё». Провожу пальцами по холодной плите. Долго стою молча. Прежде чем уйти, я опускаюсь на корточки перед могилами родителей. Складываю ладони, закрываю глаза и шепчу молитву про себя за души своих родителей.

Дени молча стоит рядом и крепко держит меня за руку. Его маленькая ладошка тёплая, как напоминание о том, что жизнь продолжается. Он ничего не спрашивает, просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами и, кажется, чувствует, что нужно помолчать. Открываю глаза. Ветер едва колышет тонкие травинки на холме, ласково касается щёк. Кладу на край могилы несколько маленьких камней — символ памяти и уважения. На душе становится чуть легче. Мы уходим не спеша. Я не оборачиваюсь, но чувствую за спиной чью-то добрую и прощающую тишину.

Теперь возвращаемся домой. Я настолько погружена в себя, в свои эмоции, что почти не замечаю, как мы въезжаем в поселок, как машина плавно останавливается перед домом. Дени спит у меня на коленях, его теплое дыхание щекочет мою кожу. Аккуратно беру сына на руки, крепко прижимаю к себе и неторопливо поднимаюсь по ступенькам. Открываю дверь, вхожу в холл — и сразу чувствую. Руслан дома. Я еще не вижу его, но чувствую его энергетику: тяжелую, гнетущую, почти осязаемую.

Прохожу дальше и замираю на пороге гостиной. Руслан сидит в кресле, ссутулившись, сжав кулаки. Он сверлит тяжелым взглядом диван. Тот самый диван, на котором я отдавалась Асхаду, не думая о последствиях.

У меня пересыхает во рту. Я сглатываю, осторожно переминаясь с ноги на ногу. Руслан медленно поднимает глаза. Его взгляд скользит по мне пустым, чужим, будто я — просто тень, не имеющая больше никакого значения. Молчим. И в этом молчании слышится слишком многое.

— Нам нужно поговорить, — тихо первым нарушает тишину Руслан.