25 глава

Даже не верится, что минуту назад был кошмар. Что он уже позади. Не верится, что я сейчас сижу в доме у Асхада, он передо мной на корточках, с аптечкой в руках. А наверху, в тишине спит наш сын. Всё это кажется сном, настолько невозможным, что хочется ущипнуть себя, убедиться, что не сплю.

— Он тебя давно бьёт? — тихо спрашивает Асхад, выдавливая мазь на ватную палочку. В глаза не смотрит, сосредоточен на моей щеке, где ссадина уже взялась красным ободом.

— Он вообще не агрессивный… — отвечаю машинально. — До сегодняшнего дня даже голоса не повышал. Я не знаю, что на него нашло…

Прикусываю губу. Морщусь не от боли, от осознания, что я начинаю оправдывать Руслана. Асхад молчит. Лицо остаётся каменным, но губы поджимаются, и взгляд темнеет. В его глазах появляется что-то холодное, почти чёрное. Не злость, а тишина, в которой гудит гнев.

Асхад молчит. Его пальцы аккуратно касаются моей кожи, но в этом касании — ни сантиметра лишнего тепла. Он будто старается не дать себе выйти за рамки. Дышит ровно, медленно, но взгляд остаётся тяжёлым, будто внутри что-то гудит, на грани. Он заклеивает пластырем свежую ссадину, выпрямляется, кладет использованную палочку обратно в аптечку. И только потом, не поднимая на меня глаз, ровным голосом спрашивает:

— Почему ты с ним была, не испытывая к нему ни малейших чувств?

Слова падают между нами, как камень в воду. Без крика. Без давления. Но они отзываются в груди острым, болезненным эхом. Я не нахожу, что ответить сразу. Просто сижу, глядя на свои руки. Потому что причина, по которой я сошлась с Русланом, теперь кажется ничтожной и глупой.

— Я всё время себя спрашиваю, — говорит Асхад, не поднимая глаз. — Что тебя заставило всё бросить и сбежать? Неужели ты даже не допускала мысли, что я мог изменить своё мнение?

Голос его ровный, почти ласковый. Но от тишины вокруг нас по спине пробегает дрожь. Он говорит не укором, не упрёком, он действительно хочет знать, понять меня, и это меня пугает до мурашек. Я чувствую, как внутри поднимается что-то тяжёлое, застарелое, как пыль, которую годами никто не трогал.

Я должна ответить. Не потому что он давит, Асхад не давит. А потому что если сейчас не сказать правду, мы так и не сможем приблизиться друг к другу, будем исподтишка смотреть и себя накручивать. Без доверия любые отношения зайдут в тупик. Будут обиды, недосказанность, подозрения, и в итоге мы разойдемся в разные стороны, так и не сумев понять друг друга. И позже я не смогу простить. Не его, а себя.

Облизываю губы, чувствуя странный привкус на языке от мази. Дрожащие от волнения пальцы сжимаю и робко поднимаю на Асхада глаза. Он весь во внимании, терпеливо ждет от меня объяснений. Хочется прильнуть к нему и зажмуриться, чтобы все как-то образовалось без моего участия и выворачивания души на изнанку.

— Я испугалась, — признаюсь шёпотом. Сердце ухает как сова, волнение зашкаливает на десять баллов по десятибалльной шкале.

— Когда узнала, что беременна, — тяжело глотаю воздух, — я сразу решила сохранить малыша. Но всё время думала, если ты узнаешь, ты… заставишь меня сделать аборт. На любом сроке. Без разговоров. Поэтому я просто… собрала вещи и уехала. Куда глаза глядят. Правда, далеко-то не уехала. Если бы ты искал, нашёл бы.

В голосе невольно проскальзывает укор, но Асхад не реагирует. Ни мускулом. Ни бровью. Будто уже знал, что я это скажу. Или будто не имеет права возразить. Мне очень сложно его понимать.

— Сняла маленькую квартиру, — говорю тихо, почти в себя. — Немного подрабатывала, пока могла… Копила те деньги, которые ты присылал.

Пауза. Воспоминания проносятся вихрем. Я и сама едва верю, что тогда действительно решилась на это — жить в чужом городе, без поддержки, без знакомых, без опоры. Поразительно, как мне хватило духу всё это пережить. Не сломаться. Не сдаться.

Оглядываясь назад, понимаю, что сейчас я бы, наверное, не решилась на такое. Сейчас — нет. А тогда, видимо, во мне было больше веры. Больше дерзости. Или просто отчаянья, которое прикидывается силой.

— Потом родился Дени.

Голос дрожит. На глазах наворачиваются слёзы. Одиночество, которое я испытывала в первые месяцы после рождения сына, снова накрывает с головой. Оно будто оживает внутри — знакомое, холодное, липкое.

Сын был и остаётся центром моей Вселенной. Ради него я готова на многое. Ради его блага… Именно поэтому я поддалась слабому, но упорному желанию создать для него семью. Настоящую. Связалась с Русланом. Я гасила недовольство в зародыше. Не задавала себе лишних вопросов. Старалась не думать, почему в груди не жжёт от его прикосновений. Почему поцелуи, как дежурные действия, а не отклик в теле.

Поднимаю глаза на Асхада. Воздух застревает в лёгких. Сердце замирает… а потом бешено выстреливает удар за ударом. Всё внутри вспыхивает. Пламя разливается по венам. А ведь он не делает ничего особенного. Он просто смотрит. Смотрит на меня внимательно, глубоко, будто видит насквозь. И от этого взгляда мне хочется отдать ему всё. Себя. И душу в придачу.

— Я старалась жить максимально незаметно. Чтобы никто не обратил внимания. Чтобы ни одна соседка, ни один случайный знакомый из твоего мира не увидел нас… меня… с ребёнком. Постоянно жила в страхе, что тебе донесут, что ты приедешь и отберёшь у меня Дени.

Я осмеливаюсь взглянуть на Асхада. Во время своей исповеди мне было страшно смотреть в его глаза, видеть реакцию, бояться в них прочитать осуждение или разочарование. Но сейчас, когда подхожу к самому болезненному, к объяснению своего выбора, к Руслану, мне наоборот хочется смотреть. Смотреть на него и ничего не упустить. Возможно, именно во взгляде, в тени его глаз, в дрожи ресниц, в едва заметном движении бровей, я увижу то, что он не скажет вслух. Может быть, именно сейчас в своем выразительно молчании, он скажет о своих чувствах. Я не знаю, чего именно я жду: сострадания, прощения, любви? Но я смотрю. И слушаю его молчание. Словно оно громче, чем любой ответ.

— Познакомившись с Русланом, — начинаю медленно раскрывать отношения с другим мужчиной, — я в первую очередь повелась на его хорошее отношение к Дени. Мне было очень важно, чтобы принимали не только меня, но и моего сына, потому что он часть меня. И если мне придется выбирать, я всегда выберу его. Дени к нему тянулся, видимо не хватало мужского внимания. Ко мне Руслан относился хорошо. Не обижал, наоборот, стремился сделать все, чтобы я была счастлива, — прикусываю губу.

Замечаю, как Асхад тяжело вздыхает, и складывает руки в замок, свесив их между ног. Его плечи чуть опускаются, но лицо по-прежнему непроницаемо. Увидеть то увидела его реакцию, а вот как толковать, не знаю. Это может быть разочарование. Может — понимание. А может тишина между строк, в которой прячется то, что он всё ещё не готов озвучить.

— Все изменилось, когда ты появился вновь в моей жизни. Я не смогла побороть свои чувства к тебе, свою тягу к тебе. Руслан чувствовал мою борьбу с собой, но не мог понять ее. Потом ему стало известно, что Дени твой сын. Потом… — сглатываю, так как вновь переживаю недавно кошмар. У меня шумит в голове. Делаю глубокий вдох. — Руслан, похоже, установил камеру в гостиной, где мы были…

— Достаточно, — спокойно перебивает Асхад. — Ты не обязана дальше это проговаривать. Я понял.

Он откидывается чуть назад, опирается локтями о колени. На лице всё то же молчаливое напряжение, но в голосе нет осуждение. Ни капли. Только усталость и что-то похожее на глухую боль.

— Всё, что с тобой произошло, Зара… — его голос глухой, будто давится изнутри. — В этом есть и моя вина.

Он не смотрит на меня, словно боится увидеть в моих глазах подтверждение своей правоты. В этот момент я понимаю, что Асхад выглядит очень уязвимым, пытаясь в своей манере мне приоткрыться.

— Если бы я тогда… сумел сдержаться, не позволил себе ту близость, — он делает паузу, — возможно, ничего бы не случилось. Не было бы последствий. Тебе не пришлось бы снова бежать, менять местожительство, жить в постоянном страхе. Твой страх передо мной, он объясним. Я понимаю. И от этого только хуже. Я… — он замолкает, потом почти шепчет:

— Я не знаю, как перед тобой извиниться за всё, что ты пережила… по моей вине.

Я молчу. Просто смотрю на него, на сдержанную боль в лице, на то, как он из последних сил удерживает себя в рамках. Асхад выпрямляется, вскидывает голову. Его взгляд встречается с моим — прямой, напряжённый, будто хочет заглянуть внутрь. Мне кажется, он готов сорваться с места. Коснуться. Прижать. Но не торопится. Словно выжидает. Будто ищет в моих глазах знак. Разрешение. Ответ. Подтверждение, что можно. Что я не отвергну. Что теперь по-другому.

Я склоняю голову набок, смотрю на него, потом на место рядом с собой. Асхад не торопится и не подрывается с места, но через мгновение пересаживается. Оказывается рядом. Так близко, что чувствую тепло его тела. Так близко, что слышу его дыхание. Он подаётся вперёд и замирает — не прикасаясь. Теперь он рядом. Так близко, что я ощущаю тепло его тела. Так близко, что слышу его дыхание. Оно ровное, чуть глубокое, будто он старается держать себя в руках.

Он подаётся вперёд, расставляет руки возле меня и замирает. Мне мучительно хочется коснуться губами его губ, тем более они почти рядом. Смотрю то на губы, то в глаза, а он не прикасается ко мне. Ощущение такое, что каждый миллиметр нашего сближения, это как маленький шаг через пропасть, осторожный, аккуратный, чтобы не сорваться вниз. Ошибиться нельзя.

Я тянусь к Асхаду. Зажмуриваюсь, прижимаюсь губами к его сомкнутым губам. Чувствую, как касаются моей щеки большим пальцем, медленно, бережно. Чувствую, как губы смягчаются, и сладко засасывают. Все внутри трепещет и пищит от невообразимого восторга. Я сильнее прикрываю глаза, вбирая в себя его касания, его поцелуй. Они будто говорят за него: "Я рядом. Я тебя чувствую. Я всё ещё хочу тебя".

И всё напряжение последних лет, боль, одиночество, страх — всё выливается в этот поцелуй. В этот момент, где нет ни прошлого, ни будущего. Мы вместе. Заново. По-настоящему. Без остатка.