7 глава

Асхад

Перебираю пластинки, выбираю джазовую музыку, включаю виниловый проигрыватель. Настраиваю комфортную громкость — чтобы было приятно слышать и музыку, и собеседника. Тихие потрескивания винила заполняют комнату, первая мелодия мягко растекается в воздухе. Есть вещи, которые никогда не надоедают.

Слышу за спиной шаги, но не оборачиваюсь. Эмир подходит ближе. Я не вижу его, но ощущаю. Его энергетику невозможно не почувствовать, слишком она сильная, подавляющая и мечтами агрессивная. Чувствую взгляд — не просто наблюдательный, а изучающий, пристальный. Он всегда так делает. Фиксирует малейшие изменения — в осанке, в голосе, в выражении лица. Когда-то он мне сказал, что наблюдения потом помогают в принятии решения. От Эмира всегда ждут правильных поступков и правильных выводов. Он не имеет права ошибаться. Нигде. Ни в какой сфере.

Пауза затягивается. Джаз играет на фоне, но в этой тишине мы оба слышим больше, чем просто музыку. Мы научились считывать друг друга. Если бы в психологии существовало такое понятие, как мужские половинки в мужской дружбе, именно ими мы бы были.

— Не думал, что ты так расслабляешься, — наконец произносит он. Голос спокойный, но в нём есть что-то… выжидающее. Он будто прощупывает почву для чего-то. Нападения?

Я улыбаюсь краем губ. Отхожу от комода с проигрывателем в сторону, прихватив стакан с виски. Эмир иронично хмыкает, следя за каждым моим шагом. Можно подумать, что мы враги, ожидающие момента для удара.

— Не расслабляюсь, — отвечаю, откидываясь в кресле. — Создаю фон.

Эмир фыркает. Садится в кресло рядом, чуть разваливается в нём, будто за этот день изрядно вымотался. Медленно расстёгивает пару верхних пуговиц на белоснежной рубашке. Глубоко вздыхает. Выглядит усталым, но не просто физически. Этот день оставил на нём отпечаток. Может, даже не день — неделя, месяц… жизнь. В моём доме он всегда сбрасывает маску, которую носит весь день. Здесь он не играет роли, не разыгрывает холодную отстранённость, не выстраивает неприступные стены.

Привычный Эмир — тот, которого знает город — всегда держит удар. Всегда в тонусе, всегда готов поставить любого на место. Но здесь, в этом полутёмном кинозале, под звуки джаза, он просто сидит в кресле. Молчит. И я молчу. Эта тишина не давит. Она наша.

Он потирает переносицу, разминая пальцами кожу, потом откидывается назад, прикрывает глаза на пару секунд.

— Вечер долбанный, — наконец выдыхает он. — Я так понимаю, чай отменяется?

Я медленно ставлю бокал на стол между нами. Он следит за каждым моим движением сквозь опущенные веки. Секунда. Две. Сказать ему, что задолбался бороться с собой, он поймет. Но пока не готов признаваться в слабости.

— Думаю, да, — произношу спокойно.

Эмир усмехается, берёт бутылку, переливает виски в свой стакан. Затем поднимает его, чуть наклоняя в мою сторону. Мы, молча, чокаемся и выпиваем. Напиток обжигает горло, но мы давно не обращаем на это внимания. На время каждый погружается в свои мысли. В комнате только приглушённый свет, тихий джаз и еле слышное потрескивание винила. У меня в голове кавардак, но внешне никто бы не заподозрит. Контроль. Я давно научился держать лицо, даже когда внутри всё штормит. Эмир откидывается в кресле, прикрывает глаза.

— Почему мы не имеем права жить по своему усмотрению? — глухо спрашивает он.

Голос звучит ровно, но я знаю его слишком хорошо. Знаю, что внутри у него бурлит ровно так же, как у меня. Разница между нами в том, что он позволяет своим эмоциям выплеснуться, хотя бы раз. А я всё подавляю. Сейчас он выворачивает наружу всё, что копил. Эмир резко ставит стакан на стол, виски плескается через край.

— Да какого хрена мы вообще живём вот так?!

Голос взрывается, эхом отскакивает от стен. Я напрягаюсь, предчувствия, как вот-вот рядом что-то рванет. Нужно только выстоять, выдержать эту волну, потом все устаканиться, успокоиться. Главное, не поддаваться на провокацию. Не раз и не два было, когда Эмир срывался, я пытался остановить этот срыв радикальным образом.

Все вокруг вмиг начинает бесить. Джаз больше не кажется умиротворяющим — теперь он режет слух, раздражает, давит. И во рту от виски появляется странный вкус. В голове туман, постепенно он, правда, рассеивается, все чувства вмиг обостряются, чтобы не пропустить момент взрыва.

— Сидим, строим из себя непоколебимых, взвешиваем каждый шаг, контролируем каждый, чёртов, взгляд. А ради чего?!

Эмир вскакивает на ноги, кресло слегка отъезжает с места. Начинает ходить по комнате взад вперед, все еще контролируя свои эмоции. Он похож на разъяренного тигра, которого минуту назад загнали в клетку. Мечется из угла в угол, а энергия так и сшибает с ног. Останавливается напротив окна. Его поза напряженная. Слышу резкий смешок.

— Мы даже собственную жизнь выбрать не можем. Всё решено за нас — кто нам подходит, кого мы должны держать рядом, кого держать на расстоянии.

Я медленно ставлю стакан на стол. Смотрю на него. Дышу глубоко, ровно. Он говорит о себе, но почему-то очень задевает меня. Слова, которые должны звучать абстрактно, вдруг становятся слишком личными. Будто бьют именно меня под дых, в солнечное сплетение, заставляя задохнуться. Неудобное ощущение. Случайно или нет, но Эмир дёрнул за нитку, которую я давно и тщательно прятал. Внутри все сжимается, что-то скребется под ребрами. Ощущение такое, что холодные пальцы давят туда, где больно, где позабыл, что бывает больно.

Эмир смотрит на меня испытующе. От его взгляда хочется спрятаться, потому что я ненавижу, когда видят и знают мои слабые места. И пусть этот придурок никогда не воткнет нож в спину, не сыграет на чувствах, все равно не хочется обнажаться перед ним.

Беру стакан, подношу его к губам и делаю очередной глоток. Тишина в комнате вязкая, тягучая и хочется ее сбросить, как-то растормошить. Я готов его выслушать на любые тему, лишь бы не трогал меня. Расковырять зажившие раны проще простого, они потом будут долго и нудно заживать.

— Хочешь сказать, что ты этого не знал? Твоя жизнь с рождения предопределена. За тебя решили почти все, — усмехаюсь, глядя на Эмира поверх стакана.

— Я не принимал и не принимаю это положение вещей, — поворачивается ко мне всем корпусом, руки упирает в бока, глаза сверкают. — А ты, похоже, принял.

— Осторожнее, Эмир.

— А что? Врежешь мне? — он усмехается.

В его голосе слишком много напряжения и вызова, и его невозможно игнорировать. Если спустишь на тормоза, Эмир будет постоянно давить на больную мозоль до кровоподтеков. Он будет причинять бесконечно боль, заставляя сжать зубы и предпринять попытку хоть что-то изменить. Я не отвечаю, просто кручу, бокал в руках, наблюдая, как виски лениво стекает по стенкам стекла. Потом поднимаю совершенно равнодушный взгляд.

— Ты хочешь просрать всё, над чем работал почти всю свою жизнь? На тебя это не похоже, — иронизирую, делая большой глоток виски из своего стакана.

Эмир злится, уголок его губ чуть нервно дёргается. Его взгляд становится ещё более жёстким. Он злится не на меня, а на обстоятельства, на обязательства, которые его сковывают сильнее любых кандалов. Со стороны можно завидовать его успешной, обеспеченной жизни, с завистью вздыхать, увидев его черный седан с блестящими боками, но мало кто может представить, что у него на душе. Какую цену он платит за этот успех, чем жертвует.

— Да пошёл ты, — цедит сквозь зубы, хватая со стола свой стакан, и швыряет его в стенку.

Жмурюсь от звона разбитого стекла. Несчастный стакан разлетается на сотки осколков. Меня взрывает от эмоционального срыва Эмира, я даже приподнимаюсь с кресла, чтобы схватить его за шиворот рубашки и хорошо встряхнуть. Одергиваю себя, крепко сжимаю подлокотники пальцами, что белеют костяшки.

Эмир стоит застывшим перед осколками, не шевелится. Он тяжело дышит и его все еще трясет от не выплеснутых эмоций. Сверлит гневно осколок под ногами, будто обвиняет разбитый стакан в его хрупкости.

Я разглядываю пол, потом поднимаю глаза на стену, прикидывая в уме ущерб. Замечаю, что один из осколков стакана до невозможности нелепо смешно повис на занавеске. Это будто последняя капля напряжения в комнате. Не сдерживаюсь, из груди вырывается смешок. Эмир оглядывается на меня через плечо, прослеживает траекторию моего взгляда. И усмехается. Мы оба смотрим на этот жалкий кусок стекла, цепляющийся за ткань, словно пытающийся остаться в этой жизни.

Переглядываемся, я широко усмехаюсь, Эмир фыркает. И синхронно начинаем ржать. По-настоящему, не сдерживая себя. Он подходит к креслу и падает в него, запрокидывает голову и сквозь смех выдавливает:

— Мы конченые.

— Ну, а ты что хотел?

Эмир качает головой, всё ещё ухмыляясь. Вытягивает свои ноги, я хмыкаю и тоже вытягиваю ноги. Беру свой целый бокал, взбалтываю в нем оставшийся лед. Нужно встать и дойти до бара, принести новый стакан и бутылку, но сейчас лень двигаться и совершать какие-то движения.

Смотрю на друга, он смотрит на занавеску. Через несколько секунд осколок, так отчаянно цепляющий за свою жизнь, все же падает на пол. Мы одновременно усмехаемся и переглядываемся.

— Этот осколок напоминает меня. Я отчаянно цепляюсь за привычное вокруг себя, при этом вся моя жизнь на хрен разбита в хлам… — он коротко усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. — Но по-прежнему делаю вид, что всё в порядке. Всё идёт своим чередом…

Его голос срывается. В комнате возникает неуютная тишина, заставляющая передернуть плечами. Я стискиваю зубы. Невыносимо слышать боль в каждом слове. Он не позволяет этой боли вырвать наружу, он всегда держит ее в ежовых рукавицах. Я физически ощущаю его боль, порой мне кажется, что это и моя боль, однако я не могу ни облегчить, ни разделить состояние Эмира. Просто потому, что то, что у него болит, не лечится. Потому что у меня тоже самое, просто он не в курсе. Кому из нас нужно быть сильным, иначе некому будет утешать двух размазанных в хлам мужиков.

— Я скучаю по ней.… Очень… — глухо признается Эмир, смотря в одну точку.

— Эмир…

Не успеваю подобрать еще слова поддержки, как он резко выпрямляется, кривит губы в усмешке и хрипло выдыхает:

— Забей. Все хорошо.

Я натянуто улыбаюсь, делаю вид, что верю. Однако у меня болит душа за него. Будь хоть что-то в моей власти, не задумываясь, исправил положение дел, сделал все возможное для его счастья, но… Он кажется непоколебимым, твердым, уверенным перед всеми, лишь передо мной не боится быть уязвленным, потерянным и разбитым. И сейчас в его глазах не просто усталость, нет. В его глазах вижу отчаяние, раздрай, который разрастается, угрожая разломить его на части. И я не уверен, что смогу удержать его, если он сорвётся.

— Эмир… — начинаю я, но меня перебивает уличный звонок.

Эмир вопросительно на меня смотрит, а я на него. В столь поздний час гости не приходят с хорошими новостями. У меня по позвоночнику пробегается неприятный холодок. Пауза затягивается, звонок повторяется.

— Ты кого-то ещё ждёшь? Кроме меня? — Эмир лениво усмехается, но в его голосе проскальзывает интерес. Незваный гость отвлек его от своей грусти.

Он встаёт с кресла, и я тут же поднимаюсь следом. Мы оба направляемся в холл. Я подхожу к стене, где висит экран уличной камеры, нажимаю видео и застываю. Сердце пропускает удар, а в кончиках пальцев появляется легкое онемение, а потом покалывание. Изображение перед глазами словно пульсирует, но не меняется. Стискиваю зубы, пытаюсь совладеть собой. Эмир подходит ближе, заглядывает через плечо. Свистит сквозь зубы.

— Ну, брат… — протягивает он, явно развлекается ситуацией. — Кажется, у кого-то вечер перестаёт быть томным.

Я не отвечаю, даже не посылаю на все четыре стороны. У меня начисто отсутствует способность разумно думать. Внутри все бурлит: адреналин, злость, тревога. Я не понимаю, что происходит. Я не знаю, что думать, лишь чую, что моему спокойному житью пришел конец.

Какого хрена…

Какого хрена Зара делает перед моим домом?!