ГЛАВА 27. ФАНТОМНЫЕ ХИЩНИКИ

Возвращение из ада никогда не бывает похоже на финальные кадры голографических фильмов, где герои, обнявшись, красиво уходят в закат под торжественную музыку. В реальности возвращение — это жесточайшее, выворачивающее наизнанку столкновение двух несовместимых физических величин. Твое тело, доведенное до абсолютного предела, превратившееся в натянутую струну, внезапно швыряют в мягкую, стерильную среду, и оно просто не понимает, как перестать выживать.

Стыковка штурмового бота с главным ангаром «Гелиоса-9» оглушила меня. После вязкой, крадущей звуки атмосферы Вереска, звуки крейсера казались физическими ударами. Вой стравливаемого давления, лязг магнитных захватов, крики палубной команды, ослепительный, режущий глаза бело-голубой свет галогеновых ламп — всё это обрушилось на меня, вызывая тошноту и панику. Я инстинктивно вжалась в Каэра, пряча лицо на его груди, вдыхая смешанный запах его пота, моей крови и въевшегося пепла, потому что этот запах был единственным якорем, не дававшим мне сойти с ума от сенсорной перегрузки.

Он нес меня по ангару, игнорируя суету. Я чувствовала, как тяжело, неровно бьется его сердце. Каждый его шаг отдавался в моих собственных ребрах. Вокруг мелькали размытые силуэты офицеров, кто-то отдавал честь, кто-то кричал про медиков, но адмирал словно шел сквозь вакуум. Его руки, закованные в изорванную композитную броню, держали меня так бережно и крепко, будто я была единственной гравитацией, не дающей ему самому сорваться в пустоту.

Нас разделили только в приемном покое лазарета. Резкий, стерильный запах антисептиков ударил в нос, выжигая рецепторы.

— Адмирал Тар-Эн, на диагностическую платформу! Немедленно! — голос Хшери, главного врача крейсера, прозвучал как выстрел. Полуводный лирианец, чья раса славилась абсолютным, почти пугающим хладнокровием, сейчас выглядел так, словно сам был готов применить шокер к своему командиру. — Ваша биометрия кричит о критическом истощении, интоксикации и угрозе смещения костных осколков!

— Сначала она, — хрипло, но непререкаемо отрезал Каэр. Его голос был почти неузнаваем — низкий, сорванный рык загнанного зверя. Он осторожно, словно хрустальную, опустил меня на белоснежную медицинскую кушетку.

— С младшим аналитиком будут работать мои лучшие ассистенты по протоколу глубокой реабилитации, — рявкнул Хшери, его жабры на шее угрожающе раздулись. — А вот если вы сейчас умрете от внутреннего кровотечения прямо у меня на идеально чистом полу, мне придется писать слишком длинную и скучную объяснительную для Командования сектора! На платформу, сэр. Это приказ медперсонала, и он не подлежит оспариванию. Сейчас я царь и бог на этом крейсере.

Каэр замер. Его руки, только что отпустившие меня, на секунду повисли в воздухе, словно он боролся с первобытным желанием схватить меня обратно и никуда не отдавать. Он бросил на меня последний взгляд. Долгий, тяжелый, темный. В нем было всё: пережитый ужас, обещание, изнеможение и что-то настолько глубоко личное, от чего у меня перехватило дыхание. А затем он резко развернулся и позволил санитарам увести себя в закрытый хирургический бокс.

С его уходом из палаты исчезло тепло, накатила дрожь. Дальше началась безжалостная рутина флотского спасения. Меня раздели, уничтожив остатки моего превратившегося в лохмотья комбинезона. Меня отмывали специальными растворами, соскребая грязь, копоть и въевшуюся слизь Вереска. Десятки сканеров жужжали над моим телом, просвечивая каждую клетку. В вены впились тонкие иглы инфузионных систем, поставляя в измученный организм агрессивный коктейль из питательных веществ, иммуномодуляторов и мощных седативных препаратов. Боль в сбитом колене, ноющих суставах и содранной коже медленно отступала, растворяясь в искусственном химическом тумане. Мой разум, сопротивлявшийся до последнего, наконец сдался, и я провалилась в тяжелый, густой морок.

Но мозг, обученный выживать, отказывается верить в безопасность по щелчку выключателя. Я проснулась рывком. Судорожно втянула воздух, широко распахнув глаза, и инстинктивно перекатилась в сторону, ожидая удара. Рука метнулась к бедру, где должен был висеть плазморез, но наткнулась на мягкую ткань больничной пижамы. Мое сердце колотилось с частотой сто восемьдесят ударов в минуту. По лбу катился холодный пот.

В палате было темно, горел лишь тусклый ночной режим. Тишина. Мертвая, абсолютная тишина космического корабля. На Вереске тишина означала только одно: хладнокровный, невидимый в тумане хищник вышел на охоту и сейчас подбирается к тебе. Мой организм, накачанный фантомным адреналином, отреагировал мгновенно. Я сползла с идеальной, слишком мягкой и слишком открытой кровати. Мои босые ноги коснулись холодного пола.

Я забилась в самый дальний угол палаты, втиснувшись между стеной и шкафом с медикаментами. Мне нужна была защита со спины. Я обхватила колени дрожащими руками, вглядываясь в тени, отбрасываемые медицинским оборудованием. Мой аналитический ум, моя гордость, сейчас с холодным, отстраненным ужасом наблюдал, как тело подчиняется древнему ПТСР.

«Ами, ты на крейсере. Это голо-монитор, а не слизевик. Это шум фильтров, а не шипение саранчи», — твердила я себе, но дыхание всё равно срывалось на короткие всхлипы.

Именно там меня и нашел Хшери во время ночного обхода. Двери бесшумно разъехались. Свет в коридоре показался мне ослепительным. Я сжалась в комок, оскалив зубы, готовая защищаться. Главврач замер на пороге. Его светящиеся в полумраке глаза безошибочно выхватили меня в углу. На его невозмутимом лице не дрогнул ни один мускул.

Он не стал включать основной свет. Не стал звать санитаров. Он плавно, медленно опустился на пол в трех метрах от меня, скрестив длинные ноги, и положил руки на колени — открытый, неагрессивный жест.

— Знаете, Ветрова, — произнес он своим бархатным, отстраненным голосом, — с точки зрения биохимии, ваша реакция абсолютно идеальна. Амигдала вашего мозга сейчас подавляет префронтальную кору. Вы всё еще там, в джунглях. Это не слабость. Это доказательство того, что ваша нервная система функционирует превосходно.

Я смотрела на него из своего угла, стуча зубами, и медленно, с трудом сглатывала вязкую слюну.

— Моя... Амигдала... — прохрипела я, — сейчас советует мне проломить вам голову этой стойкой для капельницы, доктор, если вы подойдете ближе.

Хшери тихо, почти одобрительно хмыкнул.

— Отрадно видеть, что даже на грани нервного срыва вы не теряете своей способности к иронии. Это хороший прогностический признак. Но я всё же предпочту сохранить свой череп целым.

Он достал из кармана халата маленькую ампулу и безыгольный инъектор.

— Это нейро-стабилизатор. Не седативное. Он не превратит вас в овощ. Он просто снизит уровень кортизола в крови до значений, при которых вы вспомните, что металлические стены крейсера не имею намерения вас переварить. Позволите?

Я закрыла глаза. Глубоко вздохнула, заставляя себя разжать сведенные судорогой пальцы, и кивнула. Хшери подплыл ближе, холодное прикосновение инъектора к шее, тихий щелчок, и через минуту первобытный, сковывающий грудь ужас начал таять, оставляя после себя лишь колоссальную, выматывающую усталость. Он помог мне подняться и лечь обратно в постель.

— Завтра будет легче, — сухо пообещал он, укрывая меня одеялом. — А через неделю вы будете вспоминать это просто как дурной сон. И да, я не скажу адмиралу, что нашел вас на полу. Врачебная тайна.

Упоминание Каэра резануло по живому.

— Как он? — шепотом спросила я.

— Его ребра представляли собой весьма увлекательную мозаику, а печень была в шоке от тех токсинов, которыми вы его поили, — проворчал Хшери. — Но терианская регенерация — это чит-код эволюции. С ним всё будет в порядке. Спите, аналитик.

Следующие два дня превратились в странную имитацию социальной жизни. Экипаж, узнавший о нашем спасении, тянулся в лазарет. Это была та самая грубоватая, честная флотская забота, которая не терпит сантиментов. На «Гелиосе» не принято было жалеть выживших, их принято было приветствовать.

Варг ввалился в палату, принеся огромный пищевой термо-контейнер, от которого пахло жареным мясом и специями. Ор'хан сел на хлипкий стул, который жалобно скрипнул под его весом.

— Если этот водяной умник Хшери скажет, что тебе еще рано есть нормальный белок, я сам его съем, — басом заявил командир штурмовиков, сгружая контейнер мне на колени. — Ты молодец, мелкая. Данверс читал логи выживания. У нас в штурмовом блоке половина парней не протянула бы и пяти дней в том болоте. А ты вытащила командира. Мы у тебя в долгу.

Потом пришел Эш, принесший мне мой обновленный планшет и доступ к научной сети корабля, потому что «я знаю, что ты сойдешь с ума от скуки, пока пялишься в белый потолок».

А затем, как неотвратимое стихийное бедствие, явилась Лиори. Она ворвалась в палату, когда я безуспешно пыталась заставить себя съесть хотя бы ложку питательного бульона. Вся ее переливающаяся кожа мерцала золотистым, тревожным светом.

— Ты живая! — она рухнула на край койки, схватив меня за руку.

— Я тоже рада тебя видеть, Лиори.

— Ами... Ты выглядишь как привидение. У тебя скулы просвечивают, а глаза такие, будто ты видела конец света.

— Я видела стаю плотоядной саранчи размером с собаку. Это весьма близко по спецэффектам.

Лиори подалась вперед, ее тон стал заговорщицким, а любопытство мгновенно перевесило сочувствие.

— Ами. Не увиливай. Пятнадцать дней на дикой планете. Ты и адмирал Тар-Эн. Без связи. Без командования...

Она многозначительно замолчала, ожидая признаний.

Я посмотрела на нее и вдруг, с пугающей, звенящей ясностью осознала, насколько огромная пропасть теперь лежит между мной и остальным экипажем. Они видели приключение. Романтику. Сюжет для корабельных сплетен. Загадочный адмирал и дерзкая землянка одни во вселенной. Но они не видели, как он задыхался от лихорадки в грязной пещере. Они не чувствовали запаха горелой плоти и серной грязи. Они не понимали, каково это — делить глоток горькой воды из камня, зная, что он может оказаться последним. То, что произошло между нами на Вереске, не было красивым романом. Это было срастанием двух душ на фоне абсолютного отчаяния.

— Мы выживали, Лиори, — тихо, очень серьезно ответила я. — Просто выживали. И я не хочу это обсуждать.

Она осеклась, заметив мое изменившееся лицо, и впервые на моей памяти не стала давить.

Я ждала его. Каждую секунду, каждый час, когда пневматические двери палаты издавали тихий «ш-ш-ш», мое сердце пропускало удар, а глаза инстинктивно искали высокий силуэт с серебристой кожей. Но он не приходил. Хшери проговорился, что адмирал покинул хирургический бокс еще на вторые сутки, наотрез отказавшись от постельного режима. Он был на мостике. Он руководил ремонтом крейсера, принимал рапорты от Данверса, планировал маршрут возвращения на базу. Он был где угодно, только не здесь.

К исходу третьего дня мое ожидание начало трансформироваться. Сначала в недоумение. Затем в холодную, царапающую тревогу. И, наконец, в логику. Ту самую безжалостную, аналитическую логику, которая всегда была моим защитным механизмом.

Я сидела на койке, обхватив руками колени, и смотрела в пустую стену.

Почему он не идет?

Ответ формировался медленно, но неотвратимо, как яд, растекающийся по венам. Потому что Вереск закончился. Экстремальная ситуация, которая сорвала с него погоны и заставила обнажить чувства, осталась позади. На корабле он снова был адмиралом Каэром Тар-Эном, живой легендой Содружества, человеком-машиной, для которого устав и ответственность за экипаж стояли превыше всего. А я... Я была его подчиненной. Фактором риска. Ошибкой, совершенной под воздействием адреналина и страха смерти. И теперь этот умный, рациональный мужчина просто исправлял эту ошибку самым эффективным способом — глухой, непробиваемой дистанцией.

Эта мысль была настолько логичной, настолько правильной в контексте военной иерархии, что у меня перехватило дыхание от боли. Я зажмурилась, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не расплакаться.

«Ты сама себе всё придумала, Ами. Спаситель, герой, любовь до гроба... Это физиология. Базовый перенос эмоций в условиях стресса. Ничего больше».

На четвертый день я открыла свой планшет. Мне нужно было написать официальный отчет по планете Вереск. Мои пальцы легли на сенсорную клавиатуру. Я вспоминала лиловые кроны, ядовитый туман, горячий серный источник и тепло его рук. Я брала каждое это воспоминание, как бабочку, отрывала ему крылья и пришпиливала булавкой научного термина к цифровому листу.

«Планетарный индекс HD-4421-c. Высокая ночная активность локальной фауны. Потенциально агрессивная защитная химия кромочной флоры. Острый дефицит поверхностных нетоксичных водоемов. Настоятельно рекомендуется присвоить планете красный уровень угрозы и избегать посадок без тяжелой техники...»

Я выхолащивала текст. Я убивала в нем всё человеческое. Я выстраивала из этих сухих, безупречных абзацев свою новую ментальную броню. Если адмирал хочет играть в идеальную, ледяную субординацию, я буду играть по его правилам. Я стану идеальным аналитиком-машиной. Я стану новой Локос. Только без ее ошибки.

Я нажала кнопку «Отправить». Отчет ушел по закрытому каналу командования. Вместе с ним, как мне казалось тогда, я отправила в архив всё, что связывало меня с мужчиной, ради которого я была готова умереть еще несколько дней назад.

Я откинулась на подушки, чувствуя себя абсолютно пустой. Стерильной. Правильной. И совершенно, невыносимо одинокой.