Глава 24

Я шла домой в состоянии, которое лучше всего можно было бы описать как «кипящий чайник с плотно закрытой крышкой». Внутри все бурлило и клокотало от возмущения, но наружу пробивался лишь тихий, зловещий пар.

Слова мэра, сказанные его больным голосом, впились в память: «Без бумажки — вы букашка», «перспектив для вас здесь никаких», «дом подлежит сносу».

Как? Почему? Это было не просто несправедливо. Это было несправедливо и иррационально. Воплощение бюрократии в ее самом уродливом проявлении. Той самой, которая не нуждается в логике, а питается исключительно параграфами, печатями и полным отсутствием здравого смысла.

Я не была согласна! Я не отдам свой дом, пусть он и похож на сарай, переживший прямое попадание реактивного снаряда, и последующий налет термитов. Но пока что все мои праведные возмущения нужно было засунуть куда-то поглубже, потому что впереди, в хлеву, меня ждал пациент. И долг врача, в отличие от обещаний политиков, — вещь нерушимая.

Я вернулась домой, с каким-то мстительным удовольствием нырнула под красную ленточку и направилась прямиком в хлев. Запах сена и теплого животного дыхания немного успокоил бурю в моей душе. Единорог лежал на свежем сене и выглядел неважно. Его умные глаза были подернуты пленкой усталости.

— Как самочувствие? — спросила я, присаживаясь рядом и кладя руку ему на шею. Шерсть под ладонью была сухой, но наощупь вполне здоровой

— Не очень, госпожа лекарка, — тихо ответил он, и его голос был слаб. — Слабость… и рана на бедре все еще ноет. Не так сильно, как вчера, но… она не уходит.

Я осторожно сняла повязку, которую наложила утром. Рана была чистой, шов, который я наложила новыми инструментами держался хорошо, но сама рана выглядела… как рана, которая смеялась в лицо.

Она не хотела затягиваться, как следует. Края не срастались, а словно бы с неохотой смотрели друг на друга через пропасть. Словно какая-то невидимая, зловредная сила мешала естественному процессу исцеления. Наверное, во всем действительно была виновата эта дрянь с наконечника стрелы. Черная магия, которая продолжала свою грязную работу даже после того, как ее физический носитель был извлечен.

Но меня беспокоило и другое. В этом лесу, таком тихом и, на первый взгляд, мирном, орудуют какие-то охотники. Не просто браконьеры, а те, кто использует проклятое оружие. И отпускать сейчас ослабленного, едва стоящего на ногах единорога обратно в этот лес — все равно что собственноручно отправить его на верную гибель.

— Поживешь пока у нас, — решила я твердо. — Пока не окрепнешь как следует, и пока мы не разберемся, что за мрачные дела тут творятся.

Мазут, который все это время сидел на перекладине над стойлом и наблюдал за мной, лишь недовольно фыркнул, но на этот раз промолчал. Кажется, даже его циничное кошачье сердце понимало всю серьезность ситуации.

Когда я вышла из хлева, то увидела, что мирное уединение моего «приговоренного» имения было нарушено. Вокруг красной ленты, как муравьи вокруг кусочка сахара, собралась небольшая толпа. Люди стояли, читали табличку, качали головами и тихо, но возмущенно переговаривались. Это были мои пациенты — и те, что были вчера, и позавчера и в первый день.

Я подошла к ним, и они тут же обернулись, заговорив все разом.

— Что же это такое, лекарка? — спросила женщина, державшая на руках левитирующего пуделя (который, к слову, уже не лежал на земле, а парил в паре сантиметров, недовольно поглядывая на всех сверху вниз). — Как же так? Дом сносить? А мы к кому ж теперь ходить будем? Мы только-только вас нашли!

Я улыбнулась сама этой мысли. Эх… кто еще кого нашел-то!

— Я пытаюсь со всем разобраться, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно и спокойно, хотя внутри все сжималось от страха и неопределенности. — Хочется верить, что это все какое-то большое недоразумение.

— А давайте мы бунт устроим! — вдруг зычно крикнул тот самый старичок, у которого я вчера лечила курицу Рябу. В его глазах горел тот самый боевой огонь, который, видимо, не угасал с годами. — Протест! Не дадим им снести дом нашей лекарки!

— И как ты это делать собираешься, дубина стоеросовая? — тут же осадила его сварливая старушка, стоявшая рядом. — С вилами на мэрию пойдешь? У тебя спину после этого три дня не разогнет!

— А вот все ляжем вокруг дома, и все! — не сдавался старичок, воодушевленный собственной идеей. — На землю ляжем! Они не посмеют по нам проехаться со своими таратайками!

Народ тут же активно закивал. Идея, очевидно, своей простой и отчаянной гениальностью пришлась по вкусу. Толпа начала гудеть, обсуждая и развивая этот план. Кто-то предлагал принести с собой одеяла, кто-то — горячий чай в термосах.

— Послушайте! — крикнула я, перекрывая шум. — Уважаемые, пожалуйста, не надо! Я очень, очень тронута вашей поддержкой, правда! Но давайте я сначала попробую решить все мирным, законным путем. Не нужно никому ложиться на сырую землю, еще себе почки простудите, а мне вас потом лечи, когда у меня и дома-то не будет.

— Так мы вас к себе заберем! — вдруг подал еще один старичок. — Да, народ?!

— Даааа — загудела толпа.

Честно слово, у меня даже слезы на глаза попытались навернуться от происходящего, но я удержалась.

Мне стоило немалых трудов успокоить своих добровольных защитников. Я пообещала, что сейчас же пойду разбираться дальше, и чтобы они не переживали и расходились по домам. Проводив их, я поняла, что у меня остался только один единственный, последний козырь в этой партии. Имя ему было — Генерал Алекс Фоули.

Я снова направилась к его дому. На этот раз я была полна не романтических надежд, а отчаянной решимости. Я постучала в ворота. Мне открыл тот же слуга и, видимо, уже имея на мой счет какие-то инструкции, без лишних вопросов провел меня во внутренний двор.

И там я его застала.

Алекс фехтовал с крепко сбитым мужчиной, похожим на него самого, только чуть старше. Я замерла, завороженно наблюдая за их поединком. Это было не похоже на драку. Это было похоже на смертоносный танец. Быстрый, точный, невероятно красивый в своей отточенной жестокости.

Алекс двигался легко, почти не касаясь земли, его тело было воплощением силы и грации. Его промокшая от пота тонкая рубашка прилипла к телу, не скрывая, а лишь подчеркивая каждый мускул, перекатывающийся на спине и руках при каждом движении.

Я снова, как и на ярмарке, просто уставилась, глядя на него, и на мгновение забыла обо всем на свете — о мэре, о доме, о красной ленте.

Поединок закончился внезапно. Алекс сделал неуловимый финт, его тренировочный клинок блеснул в воздухе, выбивая оружие из рук противника, и замер в сантиметре от его груди.

— Туше, — объявил Алекс, и его голос, чуть хриплый от напряжения, заставил меня вздрогнуть и вернуться в реальность.

Он опустил оружие, и его спарринг-партнер, усмехнувшись, по-дружески хлопнул его по плечу. Алекс поймал брошенное ему слугой полотенце и промокнул мокрый лоб.

— Господин Фоули, к вам посетитель! — доложил слуга.

Алекс повернулся. Увидев меня, он широко, открыто улыбнулся, и эта улыбка на его разгоряченном, живом лице выглядела ослепительно. Но затем, разглядев выражение моего лица, он тут же стал серьезным. Улыбка исчезла, сменившись тенью беспокойства. Он быстрым шагом подошел ко мне.

— Что случилось? — спросил он.

А я замешкалась, даже не зная с чего начать рассказ: с того как я проснулась в кромешной тишине или с того, что скоро мой дом снесут к чертовой бабушке и я понятия не имею, будет это через час или через неделю.