Глава 15

Глава 15

К сожалению, я не отключилась. Не лишилась чувств. Не упала в обморок.

Обессилив от осознания событий прошлой ночи, я просто сползла вниз по стене и прикрыла глаза руками. Казалось, что вся тяжесть этого мира вдруг легла на мои плечи.

– А че я такого сказала? – опешив от моей реакции, испуганно спросила Лиля.

Ада опустилась на колени рядом со мной и мягко отвела мои ладони от лица.

– Саша, что Ревков увидел там, наверху? – тихо, но очень серьезно спросила она.

Я с трудом поднялась на ноги и потащила подругу в ближайшую пустую комнату, чтобы поведать ей о случившимся без лишних ушей. Когда Ада услышала мою историю, то закусила нижнюю губу и обреченно покачала головой:

– Дело дрянь. Если Влад действительно обнаружил тебя с Назаром в одной постели, то, думаю, ты больше не являешься его девушкой.

Слова Ады были жестокими, но правдивыми. Самые ценные люди уходят быстрее всех. А все потому, что знают себе цену. Мысль о том, что я могу потерять Ревкова, резала по сердцу тупым ножом. Неровно, торопливо и болезненно.

Что он подумал, когда увидел меня вместе с Назаром? Заподозрил в измене? Решил, что я бессердечная стерва, наставляющая ему рога? От этих предположений по коже бежали мурашки, а кровь стыла в венах.

– Сколько сейчас времени? – хрипло поинтересовалась я у Ады.

– Десятый час.

– Как думаешь, он еще в городе?

– Не знаю. Но это мысль. Хочешь поехать к нему?

– А у меня есть выбор?

С этими словами я вышла в коридор и спешно стала натягивать на себя куртку. Ада засобиралась вслед за мной. Когда мы, уже обутые, стояли на пороге и ждали такси, по лестнице со второго этажа вальяжно спустился Назар. Он был без рубашки и, заметив нас, направился в нашу сторону.

– Сашка, ты что, уже уезжаешь? – он протянул ко мне руки.

Я отскочила от него и, запнувшись об обувь, стоящую в коридоре, чуть не упала.

– Отвали, Назар! – прорычала я. – Не приближайся ко мне, не говори со мной, не смотри на меня!

Мой голос звучал так злобно, что самодовольная улыбка медленно сползла с его лица.

– А чего ты такая взвинченная? – он непонимающе развел руками.

У меня в руках завибрировал телефон, сигнализируя о том, что машина приехала. Бросив на Назара взгляд, полный ненависти, и не удостоив его ответа, я вышла на улицу.

Грубый порыв ветра мгновенно подхватил мои волосы. Было холодно, и мороз мгновенно стал покусывать щеки. Но я почти не замечала этого. Не слышала беззаботной болтовни таксиста, когда мы сели в автомобиль. Не видела заснеженных деревьев, мелькавших в окне. Все мои мысли были поглощены Владом.

За прошедшие полчаса я набрала его номер более сорока раз, но он не брал трубку. На въезде в город я неожиданно увидела, что Ревков "в сети" и принялась дрожащими пальцами набирать сообщение: "Влад, нам надо поговорить. Ты все неверно понял. Дай мне шанс объясниться. Я люблю тебя!" Нажав "отправить", я принялась нервно постукивать рукой по колену в ожидании его ответа.

Но Влад не ответил. Он периодически появлялся "в сети", но даже не открывал мое послание.

Когда мы наконец приехали к его дому, я с трудом сдерживала слезы. Меня всю трясло, и я молила Бога, чтобы Ревков еще был в городе.

Когда мы с Адой подошли к его подъезду, практически сразу из него вышла пожилая женщина, и, воспользовавшись ситуацией, мы прошмыгнули внутрь.

– Я побуду здесь, – сказала подруга, останавливаясь у лифта. – Если через десять минут ты не спустишься, я буду знать, что вы с ним встретились, и пойду домой.

Я кивнула, зашла в лифт и нажала кнопку тринадцатого этажа. Стоя у двери в квартиру Влада, я дико нервничала. Руки дрожали, а дыхание сделалось прерывистым и учащенным. Собравшись с силами, я нажала кнопку звонка и замерла. Ожидание было просто невыносимым. Томительным и тягостным.

Мне показалось, что прошло не меньше пяти минут, прежде чем дверь наконец отворилась и на пороге появился отец Ревкова. Это был высокий статный мужчина с волевым подбородком.

– Виктор Анатольевич, здравствуйте! – не помня себя от волнения, пролепетала я. – А Влад дома?

– Здравствуй, Александра! Нет, что ты? Влад в Москве, – удивленно отозвался он.

Мое сердце с глухим стуком упало в пятки.

– То есть он не заезжал вчера домой? – чувствуя подступающие к горлу слезы, спросила я.

– Нет, а что, должен был? – насторожился Ревков старший.

– Я не знаю, – тяжело вздохнула я, всеми силами стараясь не разреветься.

– Александра, объясни ты толком. Что случилось? – мужчина жестом поманил меня в квартиру, и я неуверенно шагнула внутрь.

– Вчера мы с Владом поссорились, и я поехала к друзьям. А сегодня утром выяснилось, что он прилетел в город, искал меня, но... – я запнулась, и слезы покатились по щекам.

Виктор Анатольевич смотрел на меня вопросительно, видимо, не вполне понимая, о чем я говорю.

– В общем, Влад был здесь, но мы с ним не пересеклись. И у меня есть все основания думать, что он обижен на меня... Виктор Анатольевич, произошла ошибка. Он все неверно понял. Я ничего не делала, честное слово...

– Александра, – мягко прервал меня мужчина. – Я понимаю, вы повздорили. Дело молодое: как поссорились, так и помиритесь. Не стоит так убиваться из-за этого. А что касается его приезда сюда, то я ничего об этом не знаю.

– Понимаете, он не берет трубку, – горько призналась я. – Он видит, что я звоню, но не хочет разговаривать.

Отец Влада смерил меня задумчивым взглядом.

– Хочешь, чтобы я позвонил ему?

Я подняла на него глаза и, судорожно сглотнув, кивнула.

– Пойдем, – сказал мужчина, направляясь в зал.

Я быстро стянула куртку, разулась и последовала за ним. Виктор Анатольевич взял свой телефон с журнального столика и опустился на кожаный диван. Я присела рядом, беспокойно заламывая руки.

Мужчина поднес мобильник к уху, и я застыла в ожидании. Спустя несколько секунд Влад взял трубку. "Сынок, привет", "Как ты?", "Все в порядке, пока дома", "Слушай, я сейчас не один, рядом со мной сидит Александра", "Да-да, Алферова", "Нет, она пришла несколько минут назад", "Сын, я знаю, что вы повздорили, но она очень хочет поговорить с тобой", "Да, я понимаю, но все же передам ей трубку, хорошо?"

Виктор Анатольевич протянул мне телефон, и, когда я трясущимися пальцами взяла мобильник, тактично вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

– Влад, это я.

– Да, я слушаю, – голос Ревкова звучал сухо.

– Я знаю, что ты приезжал. Знаю, что ты был на вечеринке. Но я могу тебе все объяснить. Между мной и Назаром ничего не было. Совсем. Мы просто танцевали, я устала и пошла спать. А потом он, видимо, из-за того, что был пьяный, улегся ко мне. Я обнаружила это только утром и пришла в бешенство. Клянусь, Влад, он для меня никто. Нас вообще ничего не связывает. Это просто глупая ошибка, понимаешь?

– Хорошо, пусть будет так, – холодно отозвался Влад.

– Ты простишь меня? Ты веришь мне?

– Ты же только что сказала, что между вами ничего не было. Что я должен тебе простить?

– Ты приехал ради меня из Москвы, увидел эту нелицеприятную картину... Я совсем не хотела, чтобы так вышло.

– Окей, я тебя прощаю.

– И все?

– Что все?

– Между нами все в порядке? Ты любишь меня?

В трубке послышался его тяжелый вздох, а затем он сказал:

– Саш... Я не верю, что между двумя людьми может быть "все в порядке", когда один предает доверие другого.

– Влад, я же говорю, между мной и Фоминым ничего не было. Я клянусь тебе жизнью. Мне он даже не нравится. Мне нужен только ты. Я только тебя люблю!

– Пойми меня правильно... Верность – это не только отсутствие физических контактов с другими людьми. Это нечто большее. Это преданность другому человеку в мелочах: в действиях, в желаниях, в мыслях. Да, ты не спала с Назаром. Но ты пошла к нему на вечеринку. Ты позволила ему обнимать себя. Позволила мне заподозрить тебя во лжи. Ты неглупая девочка. Должна понимать, что я не этого от тебя ждал.

– Влад, пожалуйста, извини меня, – всхлипывала я. – Я совсем не хотела делать тебе больно!

– Я знаю. Просто, видимо, ты еще слишком маленькая.

– Влад, прошу тебя...

– Саш, я очень занят, мне пора идти.

– Это что, конец? – в отчаянии спросила я.

– Пожалуй, что так, – тихо сказал он и повесил трубку.

Я сидела в квартире Влада, глядя на его детские снимки, расположенные в небольшом стеклянном шкафчике у стены, и чувствовала, как кровь стучит в висках. Плотная пелена слез застелила глаза, а сдавленные всхлипы стали помимо воли раздирать грудь.

Я отложила телефон в сторону и закрыла лицо ладонями. Сердце, как бешеное, билось о ребра и разрывалось на куски. Хотелось умереть, лишь бы не чувствовать этой беспросветной, пронзающей насквозь тоски.

– Александра? – в дверях показался отец Ревкова со смущенным выражением лица. Наверное, ему было не по себе от того, что на его диване ревет, размазывая слезы по щекам, девушка-подросток.

– Виктор Анатольевич, простите меня. Я уже ухожу, – сделав над собой усилие, я поднялась на ноги.

– Послушай, – он мягко коснулся моего плеча. – Я понимаю, что сейчас ссора с Владом кажется тебе трагедией. Но позволь времени расставить все на свои места.

– Хорошо, – кивнула я, с силой втягивая воздух, чтобы не позволить прорваться новому потоку слез.

На ходу натягивая куртку, я выбежала на улицу. Снегопад продолжался, а я продолжала бежать. Бесцельно. Быстро. Тяжело дыша. Ноги утопали в густых сугробах, а по щекам катились горючие слезы.

Мне казалось, если я остановлюсь, то суровая правда о том, что Влад разорвал наши отношения, непременно догонит меня. Я не хотела, не могла, отказывалась верить в то, что это конец. Ведь он же сам говорил, что в конце все должно быть хорошо. А мне было плохо. До одури, до умопомрачения плохо.

Прошедшие три дня стали худшими за последний год. В пятницу я поссорилась с лучшим другом, в субботу в пух и прах разругалась с любимым парнем, а в воскресенье он бросил меня.

Влад. Меня. Бросил. От этих слов кровь стыла в жилах, а душа уходила в пятки.

Когда силы закончились, я рухнула на снег. Затем развернулась на спину и стала смотреть в серое металлическое небо, с которого медленно падали белые хлопья.

– Девушка, с вами все нормально? – надо мной навис мужчина средних лет.

– Да, – соврала я.

– А что вы так на снегу лежите? Без шапки, куртка расстегнута. Заболеете же! Морозец сегодня знатный.

После его слов я наконец ощутила, что мерзну. Снег залез мне за шиворот, и по телу бегали мурашки.

– Встаю, – негромко отозвалась я и, поднявшись на ноги, поплелась домой.

Каждый шаг давался с трудом. Ужасная правда все-таки нагнала меня: я и Влад больше не вместе.

Оказавшись дома, я прошмыгнула в свою комнату, надеясь скрыть от мамы заплаканные глаза. Мне хотелось побыть одной. Но она все равно заметила, что со мной что-то не так. Присела на край кровати и, ласково поглаживая меня по волосам, сказала:

– Дочка, ты знаешь, что Влад приезжал?

– Знаю, – сдавленно ответила я.

– Поссорились? – догадалась она.

Я кивнула.

– Ничего страшного, помиритесь.

– Вот вы все говорите, что помиримся, но откуда вам знать?! – неожиданно для себя вспылила я.

Мне было неприятно слышать эти дежурные фразы о нашей с Владом ссоре из уст взрослых. Почему они относились к ней так несерьезно? С чего мама взяла, что не произошло "ничего страшного"? Еще как произошло! Мой мир рушился: я умирала от любви человеку, который больше не хотел быть со мной. Это ли не страшно?

– По молодости все воспринимается чересчур остро, милая. Переживания слишком болезненные, эмоции слишком бурные.

– Я просто очень люблю его, мама, – проскулила я, обнимая подушку.

– Знаю, Сашенька, знаю, – мама поцеловала меня в макушку. – Хочешь сварю тебе какао?

– С зефирками? – шмыгнув носом, поинтересовалась я.

– Конечно, – мама с улыбкой вышла из комнаты, а я погрузилась в размышления о Владе и моих чувствах к нему.

Любить человека значит растворяться в нем. Распадаться на стони тысяч маленьких осколков во время разлуки и собираться воедино при встрече. Умирать от желания быть с ним, наслаждаться каждым прикосновением к его коже, возноситься к небесам от одного лишь взгляда любимых глаз.

Именно это я ощущала по отношению к Ревкову. Я любила его сильно. Наверное, слишком сильно. И от этих чувств казалась себе слабой, безоружной и уязвимой.

Моя любовь к нему напоминала пламя. Обжигающее и всепоглощающее. И я была объята этим пламенем. Сгорала заживо в котле собственных непомерно ярких эмоций. Задыхалась, стонала, плакала, но была бессильна против своих чувств.

Влад намертво привязал меня к себе. Кажется, мне было бы проще научиться управлять погодой, чем перестать думать о нем. Я любила его до излома нервов. До боли в груди. До умопомрачения. До крови на искусанных губах.

Когда мама принесла какао, я уже не плакала. Мысли в моей голове вдруг прояснились, и я поняла одну простую вещь: я не смогу отпустить Влада. Не позволю ему разорвать наши отношения. Сделаю все, что от меня зависит, чтобы вернуть его.

Я знала, что Влад по-прежнему любит меня. Ведь он приехал сюда из Москвы буквально на одну ночь ради того, чтобы помириться. Значит он переживал из-за нашей ссоры, значит хотел быть со мной.

Но я разочаровала Влада, задела за живое, причинила боль. И он затаил обиду. Несмотря на показное равнодушие Ревкова во время нашего телефонного разговора, я знала, что он злится.

Влад был не из тех парней, кто станет махать шашкой или закатывать скандалы. Он очень тонко чувствовал происходящее, хотя внешне всегда казался спокойным, а порой даже безразличным.

До Нового года оставалось чуть больше недели, и в моей голове созрел план: на каникулах я поеду к Владу в Москву, и мы обо всем поговорим. С глазу на глаз. Спокойно и трезво. Почему-то я не сомневалась, что при личной встрече мне будет гораздо легче растопить лед в его сердце.

От этих мыслей у меня даже немного улучшилось настроение. Я убедила себя в том, что еще не все потеряно, и у меня есть шанс исправить свою досадную ошибку.

В понедельник я отправилась в школу со странным ощущением. Это была смесь обиды, ожидания и страха. Я не знала, как Антон будет себя вести после нашего конфликта у него дома. Лично я гораздо больше злилась на Князеву, чем на самого Булаткина, поэтому была готова великодушно простить его в случае, если друг изъявит желание извиниться.

Однако Антон избрал самую отвратительную тактику поведения из всех возможных: он сделал вид, что нас с Адой не существует. Тотальный игнор. Ни попыток заговорить, ни улыбок, ни даже взглядов.

Меня так и подмывало накинуться на Булаткина с обвинениями, сказать о том, какой он подкаблучник, и как мерзко с его стороны идти на поводу у Князевой, с которой он, кстати говоря, помирился.

Антон с Зариной напоминали мне двух белок в брачный период: милые и бесконечно заинтересованные друг в друге существа. Эта приторная парочка сидела прямо за мной, и на переменах до меня постоянно доносилось их слащавое воркование.

Под конец дня Булаткин с Князевой стали раздражать меня настолько сильно, что я не сдержалась и с силой запульнула карандаш через плечо назад, рассчитывая таким образом хоть немного охладить и пыл. Учитывая то, что я сделала это, не поворачиваясь и совершенно не целясь, мне и в голову не могло прийти, что я могу нанести кому-то вред.

Однако на деле все вышло совсем иначе: карандаш, полетев по какой-то совершенно немыслимой траектории, попал Князевой прямо в глаз. Это я поняла, когда спустя мгновенье за моей спиной раздался жалобный писк. Повернувшись, я увидела, что Зарина прижимает ладонь в лицу.

– Покажи! Дай посмотрю, – суетился Булаткин, пытаясь разглядеть глаз своей девушки.

– Блин, так больно, – жалобно проскулила она.

Глаза у Князевой и правда слезились. А тот, в который я, судя по всему попала, был особенно красным.

Я поджала губы и поспешила отвернуться, стараясь сделать вид, что я не имею к происходящему никакого отношения. Однако Булаткина мне провести не удалось. Он поднялся и довольно грубо дернул меня за плечо:

– Алферова, какого фига ты карандашами кидаешься?

– Эм... Я случайно, он прям как-то сам, взял и вылетел, – напуская на себя невинный вид, отозвалась я.

– Ну, конечно, сам! – ехидно сказал Антон. – Тогда не обижайся, если в следующий раз мой циркуль сам воткнется тебе в спину.

Это прозвучало очень агрессивно. Раньше Булаткин никогда не разговаривал со мной в таком тоне.

– Ты давай не борзей! – вставая со стула, прорычала я.

– Это ты борзеешь! – Антон сделал шаг ко мне навстречу.

Мы стояли друг напротив друга, и расстояние между нами было меньше полуметра. Булаткин смотрел на меня сверху вниз с неприкрытой злобой, а я отвечала ему взглядом, полным презрения.

– Чего ты закипел, Антон? – вмешалась Ада, которая все это время молча наблюдала за нами издалека. – Подумаешь, карандаш кинула! Не гранату же! Ничего с твоей ненаглядной плаксой не сделается!

– А с тобой, – Булаткин перевел на нее взгляд, – я вообще разговаривать не намерен!

– Неужели? Вот так возьмешь и перечеркнешь десять лет нашей дружбы?!

– Ты испоганила нашу дружбу сама знаешь чем! – обиженно выкрикнул Антон.

– Вот как? – голос Ады подскочил до ультразвука. – Значит, это я все испоганила?!

– Знаешь, Ада, – сделав выдох, сказал Антон. – А даже я рад, что ты наконец показывала свое истинное лицо маленькой эгоистичной стервы!

Я была уверена в том, что это не его слова, не его мысли. Это очередная мерзкая байка Князевой, которую он почему-то повторяет.

– И когда же это я была эгоистичной по отношению к тебе?! – брови Калининой поползли наверх от возмущения.

– Всегда!

– Хватит! Что ты несешь, Антон? Какой эгоизм? Мы втроем всегда поддерживали друга, всегда были рядом! – попыталась вмешаться я, но взгляды Булаткина и Калининой словно приклеились друг к другу.

Казалось, друзья находились в каком-то вакууме, не пропускающем звуки внешнего мира.

– Любимый, думаю, мне стоит сходить в медпункт, – пропищала Князева, дергая Антона за рукав.

На секунду парень замешкался. Его глаза чуть дольше положенного задержались на лице Ады, а затем скользнули по мне. Потом Антон повернулся к Зарине, коротко кивнул и вместе с ней покинул кабинет.

Оставшиеся дни до новогодних праздников ни с Булаткиным, ни с Ревковым ситуация не менялась. Антон по-прежнему делал вид, что мы не знакомы, а Влад по– прежнему не отвечал на мои телефонные звонки.

Мое душевное состояние было таких паршивым, что я практически перестала улыбаться. Новогоднего настроения не было от слова совсем. Я ходила хмурая, словно туча, и ничто меня не радовало: ни наряженная елка, стоящая в школе на первом этаже, ни световое оформление улиц в честь Нового года, ни мишура, которую мама развесила по всей квартире.

Ада, как и я, пребывала в дурном расположении духа. Ее конфликт с Муслимовым никак не разрешался. Ребята перестали общаться, и их молчание стало затягиваться: они не разговаривали уже почти две недели, и никто первым не хотел идти на контакт.

Глядя на подругу, я понимала, что она гораздо сильнее меня в моральном плане. Если бы между мной и Владом возникла такая ситуация, я бы уже давно побежала к нему мириться, позабыв про собственную гордость. Ада же держалась, как кремень, и, в отличие от меня, не ревела в подушку по вечерам.

– А если никто из вас так первым и не объявится, вы что, получается, расстанетесь? – спросила я у нее, когда мы медленно брели домой после школы.

– Получается, что да, – невесело усмехнулась она.

– Но ведь вы любите друг друга!

– Саш, пойми, одно дело, когда причиной ссоры является ревность, вздорный характер или быт. Это нормально, все через это проходят. Но у нас с Максом проблема куда серьезнее. Его мать против наших отношений. Она вышвырнула меня со своего мероприятия, а Муслимов смолчал. И если я спущу это на тормозах сейчас, то он всю жизнь будет делать выбор в пользу своей мамы. А я этого не выдержу. Мне нужно знать, что в любом конфликте он на моей стороне. Я знаю, что она его мать, и, если это потребуется, я еще раз извинюсь перед ней. Но я хочу, чтобы Макс расставил приоритеты. Чтобы дал ей понять, что отношения со мной – его осознанный выбор, и он не позволит относиться ко мне неуважительно.

Мысли Ады показались мне зрелыми. Должно быть, она много об этом думала. Подруга немного помолчала, а потом продолжила:

– Я хочу с ним помириться, но, как говорила моя бабушка, если один раз разрешишь вытереть об себя ноги, то это обязательно повторится.

Ада, которая всегда была вздорной и импульсивной, сейчас говорила на удивление спокойно и рассудительно. Она не брызгала ядом, не обзывала Максима гамадрилом, как делала это раньше, и вообще казалась какой-то повзрослевшей.

Я обняла подругу за плечи и положила голову ей на плечо:

– Знаешь, Калинина, ты становишься чертовски умной.

– Лучше бы я оставалась глупой, но при этом была счастливой, – вздохнула Ада.

Мы шли домой по заснеженной дороге, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Каждая думала о своем. У каждой была своя боль в сердце.

Этот год выдался на удивление сложным: слишком много ссор, слишком много непонимания, слишком много боли. Неужели взрослая жизнь действительно состоит из этого?

В такие моменты мне очень хотелось вернуть назад в беззаботное детство, когда главной проблемой было нежелание есть щи на обед и ложиться спать в девять вечера.