Глава 20

Глава 20

Больше всего мне не хотелось, чтобы меня жалели. Нет ничего более деморализующего, чем ловить на себе сочувствующие взгляды. Но жизнь устроена так, что, являясь пациентом, ты заведомо находишься в позиции слабого. С тобой что-то не так. У тебя что-то болит. Тебе нужна помощь. И когда все вокруг к тебе так относится, ты волей-неволей начинаешь ощущать себя немощным.

Мама возилась со мной так, будто мне было три года. Она даже порывалась кормить меня с ложки, хотя руки не входили в число травмированных частей моего тела. Из-за повреждения челюсти мне приходилось есть пюреобразную пищу, которая, несмотря на свою жидкую консистенцию, через неделю стала застревать у меня в горле. Так хотелось нормальной еды, которую можно кусать, а не хлебать.

Думаю, бессмысленно описывать физические страдания, которые я пережила в последнее время. Перелом ноги и челюсти, сотрясение мозга, многочисленные ссадины и ушибы – за этими словами скрывается неописуемое количество боли, которая в первые дни полностью поглотила мое сознание.

Знаю, звучит странно, но я была даже рада физическим мучениям, ведь они служили своеобразной анестезией, притупляющей мучения душевные. Когда у тебя ноет свежий шов на лице, голова раскалывается надвое, а тело ощущается как один большой синяк, то проблемы отношений с парнем отступают на второй план.

Однако время действия любой анестезии ограничено. И когда физическая боль понемногу начинает стихать, то неприятные эмоции и мысли начинают атаковать со всех сторон. От них не сбежишь и не спрячешься, потому что возможности переключить свое внимание на что-то другое нет. Нельзя читать, серфить в интернете, смотреть телевизор. Не остается ничего другого, кроме как лежать на больничной койке, пялиться в потолок и думать. Думать. Думать.

О себе. О своей жизни. О родителях. О предстоящих экзаменах. О друзьях. О школе. О танцах. И, конечно же, о Владе.

Если честно, я думала о нем девяносто девять процентов всего времени, и под конец мне стало казаться, что я потихонечку схожу с ума. Его лицо стояло перед глазами. Его голос звучал в голове. Его имя пульсировало в висках. Влад. Влад. Влад. Черт бы его побрал! Когда этот человек успел пробраться мне так глубоко в душу? И как у него получалось так искусно выворачивать ее наизнанку?

Влад был самым прекрасным и одновременно самым ужасным из того, что случалось со мной. Придя в сознание после наркоза, я поняла, что нет никакой грани между положительными и негативными эмоциями. Оказалось, что можно любить и одновременно ненавидеть человека. Можно сгорать от желания увидеть его и в ту же секунду посылать ему проклятья.

Медсестры рассказали мне, что Влад сидел в больнице во время моей операции. Со слов мамы я знала, что он постоянно звонит ей и интересуется моим здоровьем. А один раз, когда меня перевели в общую палату, он пытался прорваться ко мне. Даже поссорился с врачом.

Но я не могла позволить нашей встрече случиться. Я боялась, что если увижу, его, если услышу его хрипловатый голос, то тотчас растаю и прощу. А я не хотела прощать. Но не из-за гордости или принципов, а потому, что знала, настоящее прощение мне не под силу. Я не смогу притворяться, что ничего не было. Не смогу сделать вид, что все в порядке. Наш с Владом мир взорвался, и только отшибленная память могла бы спасти ситуацию.

Врачи утверждали, что мне повезло. Своевременная операция помогла избежать многих нежелательных последствий. По их прогнозам мне предстояло провести в больнице еще несколько недель, а потом они были готовы отпустить меня домой.

– Процесс выздоровления идет хорошо, все анализы в норме. Так что, думаю, гипс можно будет снять уже через месяц. Поносишь иммобилизирующую повязку, а потом снова будешь плясать, Алферова, – говорил мой лечащий врач.

– А лицо? – уныло поинтересовалась я.

– Функция нижней челюсти восстановится примерно через три-четыре недели. В это же время полностью сойдет отек.

– А что со шрамами, Петр Васильевич?

– Они останутся. По крайней мере пока. Позже, когда процесс регенерации кожи будет завершен, ты сможешь сделать их менее заметными. Современная медицина предлагает множество вариантов: криотерапия, лазерная коррекция, шлифовка.

Я тяжело вздохнула и перевела взгляд на стену. Не то, чтобы я считала себя Мисс Мира, но мне всегда нравилось мое лицо. Оно было симпатичным и пропорциональным. Я всегда хорошо получалась на фотографиях и никогда всерьез не задумывалась о том, чтобы что-то в себе поменять.

Но теперь каждый раз, ковыляя к зеркалу, я чувствовала острое желание зажмуриться. Так не хотелось смотреть на безобразный шрам, который розоватой змейкой тянулся от щеки к подбородку.

Раньше я жутко комплексовала, когда на лбу или носу выскакивал прыщ. Мне казалось, что он притягивает взгляды окружающих, словно магнит железо. Так вот, если бы можно было умножить эмоции от созерцания прыща в сто раз, то получилось бы как раз то ощущение, которое я испытывала, глядя на свой отвратительный рубец.

Однако шрам являлся не единственной причиной того, что я больше не хотела улыбаться своему отражению. Лицо было опухшим и бледным, под глазами пролегали непроходящие темные круги, а на скулах и подбородке виднелись лиловые синяки. От моей былой привлекательности не осталось и следа. Я выглядела больной, изможденной и неимоверно унылой.

Мама говорила, надо быть благодарной за то, что я осталась жива, и авария не пригвоздила меня инвалидному креслу. Я понимала, что она права, но все равно никак не могла выдавиться из себя хоть каплю благодарности. Одно дело просто сказать "спасибо, Боже, что я выжила", и другое – по-настоящему прочувствовать это.

Положа руку на сердце, мне совсем не хотелось благодарить небеса за случившийся со мной кошмар. Произошедшее казалось мне ужасно несправедливым, и вместо "спасибо", я бы лучше спросила у Господа: "За что? Чем я заслужила предательство любимого, переломанные кости и океан боли?"

Но я не говорила об этом маме. Не хотела лишний раз ее расстраивать. Она и так была вся на нервах: мало спала, уйму времени проводила в больнице и бесконечно изводила себя переживаниями о моем здоровье.

Конечно, вслух мама свои опасения не озвучивала. Наоборот, при мне она старалась быть оптимистичной и бодрой. Думаю, медработники посоветовали ей держаться на позитиве.

Но, если честно, получалось это у родительницы плоховато. Ее жизнерадостность выглядела наигранной и неестественной. И как бы она ни старалась, я видела, что ее сердце обливается кровью. Маму выдавали глаза. Большие, серые, уставшие. В них читались тревога, озабоченность, смятение и много-много горечи.

Первой большой радостью с тех пор, как я попала в больницу, стал приезд моих лучших друзей: Ады и Антона. По сравнению с последними событиями наша ссора с Булаткиным стала казаться мне мелкой и незначительной. Он, видимо, думал так же, потому что без раздумий сел на поезд и приехал ко мне вместе с Адой.

Я с замиранием сердца ждала реакции ребят на мой подпорченный аварией внешний вид, но, первые минуты они будто не замечали ни гипса, ни шрама, ни отеков. Ада прижалась щекой к груди, бережно обнимая меня за плечи, а Антон крепко стиснул мою ладонь и даже как будто прослезился.

– Я так скучал, Сашка! – выдавил он.

– Эй, ну ты чего? – улыбнулась я. – Будь мужиком! Не кисни! Бери пример с Калининой!

– Калинина – бронебойный танк! – усмехнулся друг. – Ее ничем не проймешь.

Ада оторвалась от меня и принялась внимательно рассматривать мое лицо. Под ее пытливым взглядом я ощущала себя, как букашка под микроскопом.

– Ну... Если честно, я представляла, что будет хуже, – наконец сказала подруга.

– Куда уж хуже? – вздохнула я.

– Мне почему-то казалось, что рубец будет больше.

– Сильно заметно?

– Врать не буду, заметно. Довольно сильно, – кивнула она.

За что я ценила Аду, так это за честность и прямолинейность. Я знала, что она не будет лебезить и приукрашивать. Подруга всегда говорила то, что думает. И она была первым человеком, который вслух подтвердил то, что я и так видела в зеркале.

У меня появился шрам. На лице. Некрасивый. Отталкивающий. И мне предстояло научиться жить с ним. Принять его. Другого пути не было.

– Как ты? – мягко спросил Антон, усаживаясь в стул напротив.

– Честно? Хреново, – призналась я.

Перед друзьями можно было не притворяться. Рассказать им все, как есть. Просто излить душу и выговориться.

Я поведала им обо всем с самого начала. О том, как меня не пускали в клуб, о встрече с Марианной, о фотографиях, которые она мне показала. Ребята слушали молча, потрясенно качая головами и иногда вставляя возмущенные реплики.

– Не могу поверить, что Ревков пал так низко, – с омерзением отозвалась Ада.

– А, может, это фотошоп? – предположил Булаткин.

– Вряд ли. Я узнала его спальню. И его татуировки.

– Паршиво, – сочувственно произнес Антон.

От разговоров о Ревкове у меня опять начинали слезиться глаза, поэтому я поспешила сменить тему:

– Ну, а у тебя как дела? Как с Князевой?

– Эм... Ну... Мы решили сделать паузу, – ерзая на стуле, ответил друг.

– Чего? – я выпучила глаза. Такой поворот событий был поистине неожиданным. – Почему?

– Кажется, отношения стали нам в тягость, – заметно нервничая, сказал он.

– В тягость? – я не верила своим ушам. – Но она же тебе так нравилась?!

– Нравилась, да. Но, думаю, нам обоим стоит поразмыслить над тем, чего мы действительно хотим.

– Антон! – я слишком резко вскинула брови, и лицо неприятно заныло. – Ты говоришь, как-то запутанно. Что на самом деле произошло?

Почему-то у Булаткина был такой вид, будто он находится на допросе в КГБ. Друг весь напрягся, побледнел и беспокойно косился на Аду.

– Короче, – Калинина пришла ему на помощь, – доканала его Князева своей ревностью. Сначала с нами запретила общаться, потом с пацанами. Дошло до того, что она Антону чуть ли комендантский час устроила: звонила и проверяла, вовремя ли он пришел домой, прикинь?

– Да ну?

– Ага, – кивнул Булаткин. – А если я задерживался на тренировке по футболу, такие скандалы закатывала. И тогда я подумал, раз она так неадекватно ведет себя сейчас, то что же будет дальше?

– Верно, – поддержала я. – Никому не понравится, когда каждый его шаг контролируют.

Мы все замолчали. Я пыталась переварить услышанное, а друзья сидели с непривычно серьезными лицами.

– Ну а у тебя как дела? – обратилась я к Аде. – Что с Муслимовым?

– Расстались, – на выдохе сказала она.

Я очумело захлопала глазами, не вполне понимая смысл сказанного. Слишком много шокирующей информации я услышала за последний час.

– Да-да, расстались, – не дожидаясь расспросов, продолжила она. – Поговорили и решили, что порознь нам будет лучше, чем вместе.

– Вы че прикалываетесь? – я потрясенно покачала головой. – Антон расстался с Зариной, ты с Максом. Что происходит? Сейчас високосный год, что ли, начался?

– Да ну, это все ерунда, – отмахнулась Ада. – Дело не в количестве дней в году, а в нас. Мы взрослеем, меняемся, начинаем больше понимать.

– Что-то тут нечисто, – нахмурилась я. Философский настрой подруги не на шутку меня встревожил. – Вы точно ничего от меня не скрываете?

– Нет, – хором ответили друзья и усилено замотали головами, словно китайские болванчики.

– Странно это все. Когда я уезжала в Москву, вы оба были с головой погружены в отношения. Но прошло несколько недель, и вот вы уже одиноки. И знаете, что самое удивительное? Никто из вас не выглядит расстроенным по этому поводу.

Как по команде друзья напустили на себя траурный вид, а затем Антон выдал:

– Просто у нас было время смириться.

Я задержала на них испытующий взгляд, а они отвечали мне ангельскими взорами, полными невинности и святой простоты.

Ситуация не переставала казаться мне необычной, особенно учитывая то, что друзья как никогда скупились на подробности, но я решила не заострять на этом внимание и вернуться к этой теме позже.

Антон с Адой просидели у меня до тех пор, пока медсестра не заявила, что время посещений окончено. Ребята нехотя оторвались от стульев и пообещали, что придут завтра перед отъездом.

Общаясь с друзьями, я на какое-то время забыла о головной боли, которая стала моим постоянным спутником в последние недели, перестала думать о гипсе, отяжеляющем ногу, и даже про свой дурацкий шрам не вспоминала. Но когда они ушли, безнадежность положения вновь обрушилась на меня.

Ребята так воодушевленно рассказывали про школу, что мне вдруг дико захотелось туда попасть. Сесть за парту, открыть учебник, услышать голос классного руководителя. Никогда бы не подумала, что буду мечтать о таких банальных вещах. Раньше я никогда особо не рвалась на учебу, а сейчас отдала бы что угодно, лишь бы вместе с одноклассниками готовить к ЕГЭ, обедать в школьной столовой и жаловаться на непомерно большие объемы домашних заданий.

Уж лучше так, чем лежать в больничной палате, как овощ, и плевать в потолок. Оказывается, от безделья устаешь ничуть не меньше, чем от бурной деятельности.

Когда на следующий в день Ада с Антоном пришли ко мне, я дремала после утреннего забора анализов и прочих неприятных, но обязательных процедур. Их приглушенные голоса медленно пробуждали мое сознание:

– Они спит! Чего басишь? – прошипела подруга, обращаясь к Булаткину, который вошел в палату с чересчур громким приветствием. – И вообще, держи пакет, сам ей вручишь.

– А почему я? – шепотом отозвался Антон.

– Потому что это ты пригласил Ревкова, и он вынудил нас быть его курьерами! Так что сам объясняйся!

Услышав фамилию Влада, я резко распахнула глаза и заелозила на кровати.

– О, привет! – деланно веселым тоном поздоровалась Ада, повернувшись ко мне. – Как самочувствие?

– Вы виделись с ним? – хрипло спросила я.

– Да, вчера приезжал к нам.

– Зачем? – я попыталась сесть на кровати, но руки вдруг сделались очень слабыми, так что, едва приподнявшись, я рухнула обратно на подушку.

– Хотел передать тебе вот это, – Антон протянул мне маленький полиэтиленовый сверток.

– Что там?

– Не знаю. Мы не смотрели, честно. Влад сказал, это личное.

Я в растерянности взяла пакет и повертела его в руках. Обычный черный, без всяких надписей. Что бы это значило?

– Думаю, надо открыть, – подсказала Ада. – Ты пока займись этим, а мы сходим поесть в столовку. Не успели дома позавтракать.

С этими словами она подтолкнула Булаткина к выходу, и друзья покинули палату.

Кое-как совладав с трясущимися руками, я наконец приняла сидячее положение и медленно провела ладонью по свертку. Сердце стучало, как сумасшедшее, толчками разгоняя по телу кипящую кровь.

Резким движением я развернула пакет и запустила в него руку. Через мгновение мои пальцы наткнулись на сухую жесткую бумагу. Я выудила на свет божий несколько листов, развернула один из них, сложенный вдвое, и от увиденного мой пульс подскочил до критических значений. Я тут же узнала крупный и небрежный почерк Ревкова.

Читать мне, конечно, было нельзя, но я подумала, что от небольшого объема ничего страшного не случится. Влад написал простое, и в то же время вскрывающее душу стихотворение:

Полюбить тебя так просто.

Разлюбить куда сложней.

С каждым днем и с каждым часом

Мои чувства все сильней.

Вместе быть порой так больно.

Врозь – в сто тысяч раз больней.

Август. Лето. Вечер. Звезды.

Вечна память этих дней.

Удержать тебя так трудно.

Отпустить – еще трудней.

Я готов отдать хоть душу,

Лишь бы ты была моей.

Я бегала по строкам глазами, проживая каждое написанное Ревковым слово и чувствовала, как что-то теплое разливается в груди, растапливая льдинки в раненном сердце. Крупные слезинки скатились по моим щекам и упали на бумагу, оставив на ней сырые пятна.

В нижнем углу листа я заметила подпись: "О многом не прошу. Лишь одна встреча".

А дальше моя рука нащупала купон, который я дарила Владу на День рождения. Надпись на нем гласила "на встречу".

Шах и мат. Он все продумал. Прижал меня к стенке. Атаковал моим же оружием.

Я напрочь забыла про купоны. События тех дней казались безумно далекими и даже нереальными. Как будто происходили не со мной. А если и со мной, то в прошлой, более счастливой жизни.

Кто бы мог подумать, что Влад найдет такой оригинальный выход из тупиковой, казалось бы, ситуации? Он прекрасно знал, что я не смогу обесценить данное мной слово и обязательно выполню то, что написано на купоне.

Я должна была злиться и корить Ревкова за его хитрость, но вместо этого глупая, до противного блаженная улыбка начала помимо воли растягивать мой рот. Я боялась признаться себе в том, что была рада. Рада тому, что Влад нашел способ обойти препятствия, которые я создала собственными руками.

Знаю. Это безрассудно и по-детски. Я не пускала его к себе, а сама ждала, что он придет. Убеждала себя, что он мне больше никто, а сама непрерывно держала его образ в мыслях. Называла его козлом, а сама ревела над его стихами.

Во мне будто жили две личности. Одна – пылающая ненавистью и изрыгающая проклятья стерва, а другая – по уши влюбленная мечтательная дурочка. Я не представляю, как в одном человеке могут уживаться такие противоположность, но факт оставался фактом: я была обижена на Влада, но желание его увидеть от этого не становилось менее сильным.

Когда Антон с Адой после завтрака вновь поднялись ко мне в палату, я подняла на них заплаканные глаза и тихо сказала:

– Стихи написал. А еще купон предъявил. На встречу который.

– Вот плут! Он пользуется запрещенными приемами! – воскликнула Ада.

– А, по-моему, это мило, – улыбнулся Антон и, глядя мне прямо в глаза, добавил. – Ревков отрицает факт измены, Саш. Более того, когда мы упомянули фотки, которые показала тебе та певичка, он реально выглядел обескураженным. Будто впервые об этом услышал.

– Ничего удивительного, – пожала я плечами. – На фотках не видно его лица. Возможно, он даже спал. Но того, что Марианна лежала в его постели это не меняет.

– Да, но Влада поразило именно присутствие Подольской в его комнате. – настаивал Булаткин. – И знаешь, я ему поверил.

– А ты поверила? – я обратилась к Аде.

– Я плохо знаю Ревкова, чтобы судить однозначно, – после недолгого молчания высказалась она. – Но выглядел он убедительно. Тут одно из двух: либо парень – очень хороший актер, либо он реально не виноват.

– Хм, – задумчиво хмыкнула я. – И что? Как он это все объясняет?

– Он не стал ничего объяснять. Сказал, что это только ваше дело, – фыркнула подруга. – Весь такой на пафосе, мол, я же не лезу в вашу личную жизнь, вот и вы не лезьте в мою.

– Да не был он на пафосе! – возразил Антон.

– Был! Ревков и пафос неотделимы друг от друга. Он же артист, мать его! Они все такие.

Я не сдержала снисходительной улыбки. Ада была в своем репертуаре: с легкостью раздавала всем определения и вешала ярлыки.

– Ну и что ты думаешь? Встретишься с ним? – спросил Антон.

Я теребила в руках листочки, переданные Владом, а мой взгляд блуждал по палате.

– Да, встречусь, – наконец ответила я. – Он не оставил мне выбора. И к тому же нам правда есть, о чем поговорить.

Я посмотрела на друзей, пытаясь понять, не осуждают ли они принятое мной решение, но в их глазах не было ничего, кроме понимания и любви.

– Поступай так, как считаешь правильным, – негромко сказала Ада и положила ладонь мне на плечо. – Ты же знаешь, я всегда тебя поддержу.

Такие слова дорогого стоили, и я благодарно улыбнулась ей.

– Позвонишь Владу, скажешь, что я готова исполнить свое обязательство по купону?

– Хорошо, – согласилась подруга. – Сейчас позвонить?

– Нет, как уйдете.

– Окей, сделаю.

Ребята посидели со мной еще минут сорок, а потом стали прощаться: им пора было ехать на вокзал. Каждый из них аккуратно чмокнул меня в здоровую щеку и пожелал скорейшего выздоровления.

– Антон, – я окликнула друга, когда он был уже в дверях. – С кем ты теперь сидишь на уроках, раз вы с Князевой разбежались?

– Один.

– А она к Сальниковой пересела?

– Вообще-то на той неделе Зарина перевелась в параллельный класс, – смущенно признался Булаткин.

– Да ладно? – опешила я. – Из-за тебя, что ли?

– Не знаю. Мы толком с тех пор не общались.

Антону явно было неловко. Вот только почему? Что такого я спросила, что он раскраснелся, как помидор? Никогда за ним раньше не замечала такой стеснительности.

– Ну ты даешь, герой-любовник! – усмехнулась я. – Ладно, удачной дороги!

Булаткин махнул мне рукой и скрылся в коридоре. А я не могла избавиться от ощущения, что он мне чего-то недоговаривает. Однако чего именно я не знала, и никаких предположений у меня на этот счет не было. Поэтому я решила занять наблюдательно-выжидательную позицию. Если друг действительно что-то скрывает, я узнаю об этом. Обязательно узнаю.