Глава 21

Глава 21

Влад навестил меня в тот же день после обеда. Он вошел в палату как раз тогда, когда я в сотый раз перечитывала написанное им стихотворение и слушала музыку, доносящуюся из старенького радиоприемника, который вчера принесла медсестра.

Наши взгляды встретились, и молния насквозь пронзила все мое существо. Электрический заряд побежал от макушки до самых пяток, заставляя тело напрячься и покрыться легкими мурашками.

Влад был все так же красив. Даже красивее, чем в моих воспоминаниях. Смуглая кожа, непослушные каштановые волосы, двухдневная щетина и бесконечно прекрасные карие глаза, от вида которых я забыла, как дышать.

На Ревкове были широкие спортивные штаны и белая толстовка. Та самая, которую я подарила ему на его девятнадцатилетие.

Не отрывая от меня глаз, он медленно приблизился к больничной койке, на которой я полусидела, и хрипло произнес:

– Ну, здравствуй, Златовласка.

Я напряженно наблюдала за Владом, пытаясь по лицу понять, насколько сильно его шокирует мой внешний вид. Но он смотрел на меня точно так же, как и всегда. Разве что, чуть более внимательно.

– Привет, – тихо отозвалась я.

Ревков взял стул, стоящий у стены, придвинул его к кровати и сел. Он не предпринимал попыток дотронуться до меня, и вообще вел себя непривычно сдержанно.

– Как ты? – его голос звучал спокойно. Казалось, что из нас двоих дикое волнение обуревает только меня.

– А ты не видишь? – моя ирония вышла какой-то жалкой.

– Вижу. Я вижу, как ты выглядишь. Вижу, что тебе пришлось несладко. Вижу, что было больно, – он раздвинул ноги пошире и, подавшись вперед, оперся локтями на колени. – Но я спрашиваю про другое. Что внутри, Саш? Так же больно, как снаружи?

– Больнее, – я собрала всю волю в кулак, чтобы выдержать его пристальный взгляд.

– Я так и думал, – Ревков откинулся на спинку стула и отвернулся к окну. – Расскажешь?

– Что именно?

– Что чувствовала все это время.

– Нет, вряд ли, – сухо отказалась я, поправляя одеяло.

Мне хотелось выглядеть такой же уравновешенной, как Влад, но, кажется, пылающие щеки и неровное дыхание выдавали меня с потрохами.

– Тогда я расскажу, – он сделал глубокий вдох и продолжил. – В день выхода клипа, когда мы поссорились, я был оскорблен твоей реакцией. Мне казалось, что ты не понимаешь меня, что ведешь себя неразумно и все такое... Но позже этим же вечером я пересмотрел свою позицию и решил извинится перед тобой. Лично. Я купил билет на самолет, приехал и застал тебя там... На вечеринке... В спальне с тем парнем, Назаром.

– Я уже говорила, что между нами ничего не было.

– Да, я помню. Но, признаюсь, честно увиденное меня задело. Даже сильнее, чем я мог предположить. Ты причинила мне быль, и я хотел ответить тебе же. Хотел ранить тебя, да побольнее, – Влад задумчиво потер подбородок. – Я чувствовал какое-то мрачное удовлетворение от того, что ты мучаешься, звонишь мне, пишешь. Я вел себя, как эгоистичный ублюдок, одержимый идеей проучить тебя, понимаешь? Тешил свое раздутое эго мыслью о том, что после этого ты будешь ценить меня сильнее.

Он сделал небольшую паузу и перевел взгляд с окна на меня.

– Но знаешь, почему я вел себя, как последний дебил? Потому что я до изнеможения, до безумия люблю тебя. Все мои рациональные мысли дохнут, стоит мне вспомнить твои глаза, губы, волосы. Я превращаюсь в безмозглого подростка, который действует импульсивно и необдуманно. Во мне просыпаются чертовы сомнения: а достаточно ли я хорош для тебя? А смогу ли я дать тебе все, что нужно? Сделаю ли счастливой?

Каждое его слово отпечатывалось в моей памяти. Я вся была сгустком внимания, и, не моргая, смотрела на него. Я не хотела пропустить ни одного его вздоха, ни одного взмаха темных ресниц, ни одного поворота головы.

– Прости меня, Златовласка. Я был не прав. Но понял это не сразу. Как бы сильно я тебя ни любил, это не помешало мне недооценить тебя. Я не думал, что ты рискнешь и приедешь ко мне в Москву. Вот так без предупреждения. Но ты приехала. И все пошло наперекосяк.

– Нет, Влад, наперекосяк все пошло гораздо раньше. В тот момент, когда ты связался с Подольской, – перебила его я.

– Я не связывался с ней. Не спал с ней. Не хотел ее, – с жаром возразил Влад. – Я знаю, что она показала тебе какие-то фотки, якобы сделанные в моей спальне. Булаткин сказал мне об этом. И я бы ни за что не поверил в их существование, ведь я никогда не приглашал Подольскую домой.

– Но я видела их собственными глазами!

– Я живу не один. И я совершенно случайно узнал, что Марианна реально была у нас в квартире. Вот только приходила она не ко мне, а к Платону.

– Что? – я удивленно нахмурилась.

– Да, Саш, ты была права на ее счет. С самого начала. Подольская – та еще подколодная змея. Она сделала вид, что заинтересована в Платоне, отправила его в душ, а сама проникла ко мне в спальню и сделала эти чертовы фотки, пока я спал.

– Звучит, как бред шизофреника, – покачала я головой.

– Согласен. Но другой версии произошедшего у меня нет. Я клянусь, что между мной и Марианной ничего не было.

– Это всего лишь слова, Влад...

– Ты не веришь мне? – его взгляд сделался тяжелым и печальным.

– Я... Я не знаю... Я хочу тебе верить, но не могу... Как можно верить, когда тебя постоянно обманывают? – мой голос был тихим, но твердым. – Знаешь, я верила отцу, а он предал нас. Ушел к другой женщине. Сказал, что любит ее, понимаешь? Любит ее, хотя обещал любить нас.

– Саша, я...

– Нет, дай мне договорить. Когда Подольская показала мне эти фото, знаешь о чем я подумала, Влад? Лучше бы умереть. Я реально захотела умереть. Вся моя душа превратилась в сплошную открытую рану. Я тогда ударила Подольскую. Но не от злости, нет. А от отчаяния. Злость – это когда, в тебе еще есть силы бороться. А эти кадры вышибли у меня землю из-под ног. Я не могла ни бороться, ни сопротивляться. Мне просто хотелось умереть, – я перевела дыхание и сглотнула подбирающиеся слезы. – В итоге я попала под машину и чуть не умерла. Чуть, понимаешь?

– Но ты выжила, и это главное, – глухо отозвался Ревков.

– Суть не в этом. Я стала настолько зависимой от тебя, что мысль о твоем предательстве отнимает у меня желание жить. Да, в этот раз мне повезло, я отделалась переломами, сотрясением и шрамом. Но повезет ли мне в следующий раз? Смогу ли я справиться с тем, что ты, возможно, когда-нибудь поступишь, как мой отец?

В этот момент из радиоприемника раздался припев старой песни, смысл которой поразительно перекликался с моими словами:

Они нам дуло к виску,

Они нам вдребезги сердца.

А мы за ними во тьму,

А мы за ними в небеса.

Они нам реки измен,

Они нам океаны лжи.

А мы им веру взамен,

А мы им посвящаем жизнь.

– Но я твой отец, Саша! – взревел Влад, поднимаясь со стула и убавляя звук приемника. – Почему ты проводишь эту параллель? Если мне и быть на кого-то похожим, так это на своего отца! А он любил мою мать до последнего вздоха, и даже сейчас, когда она мертва, по-прежнему любит! Он был верен ей всегда: от начала и до конца!

– Я знаю, Влад. Наверное, ты прав. Но я чувствую, что растворяюсь в тебе, в наших отношениях. Я не хочу терять себя. Не хочу становиться слабой. Не хочу страдать.

– Но ты не сможешь защитить свое сердце от страданий, – возразил Ревков. – Не я, так другой. Это жизнь, Златовласка. В ней всякое случается.

– Если так сильно не любить, то будет не так больно отпускать.

– Хочешь жить без любви, чтобы избежать боли? – он вскинул брови. – Это так малодушно.

– Пускай. Пускай я буду трусихой, зато не буду ходить с зияющей раной в груди.

Мы замолчали. Влад смотрел на меня, а я глядела в окно. Серое небо с белыми прожилками облаков казалось металлическим и холодным.

– Ты хочешь расстаться? – нарушил тишину Ревков.

– Да... Думаю, да, – закусив губу до крови, ответила я.

– Хорошо, – сказал он, и от его будничного у меня скрутило живот.

– Хорошо, – зачем-то повторила я, с силой сжимая кулаки под одеялом.

– Но это же не значит, что мы не можем общаться, верно? – он вновь сел на стул и с хитрым прищуром уставился на меня.

– То есть? – заморгала я.

– Ну, смотри, ты сейчас лежишь в больнице в чужом городе. Кроме матери, тебя никто не навещает. Должно быть, тебе ужасно скучно, ведь ты даже не можешь почитать книжку из-за сотрясения.

Я приподняла бровь, пытаясь понять, к чему он клонит.

– Ты не против, если я буду приходить к тебе? Могу помочь с подготовкой к ЕГЭ. Буду зачитывать тесты, а ты будешь определять правильные ответы на слух. Помогу тебе, чем смогу. По-дружески, так сказать.

– По-дружески? – с сомнением переспросила я.

– Ну да, мы же расстались. Теперь будем общаться как друзья.

– Но ты не веришь в дружбу между парнем и девушкой, – напомнила я.

– Не верю, но кто знает? Может, получится? – на его лице впервые за все время проскользнуло некое подобие улыбки.

Я задумалась. С одной стороны, перспектива того, что Влад будет приходить ко мне, радовала и вдохновляла. Но, с другой, я понимала, что это читерство. Нельзя просто так взять, расстаться с парнем и при этом продолжить общаться с ним, прикрываясь тем, что вы якобы друзья.

– Соглашайся, – подначивал меня Ревков. – Я неплохо сдал ЕГЭ по русскому. Так что смогу быть тебе полезным.

– Ладно, – как бы нехотя кивнула я. – Но только потому, что мне реально надо готовиться к экзаменам!

– Ну, разумеется, – на этот раз Влад улыбнулся шире, и на его щеках появились совершенно потрясающие ямочки. – Значит, мир?

Он протянул мне вытянутый мизинец, и я, как в детстве, пожала его своим мизинцем. Было что-то забавное и непосредственное в этом жесте, так что мне с трудом удалось удержать уголки своих губ на месте.

– Когда снимут гипс? – поинтересовался Влад, подходя к окну.

– Через месяц.

– А челюсть как? Болит?

– Ноет, но терпимо, – ответила я. – Только приходится есть всякие каши и супы. Жесткая пища противопоказана.

– Фигово, – сочувственно произнес он. – Наверняка ты спишь и видишь бургеры, пиццу и... Что ты там еще любишь?

– Роллы, – вздохнула я.

– Да, точно, – усмехнулся Влад. – Но ничего, пара месяцев диеты не навредит.

– На что ты намекаешь? – насупилась я.

– Ни на что, просто так сказал, – Влад повернулся ко мне и подмигнул, а я демонстративно поджала губы.

– А почему про шрам ничего не спрашиваешь? – не выдержала я.

– А что про него спрашивать? Есть и есть. Шрамы, мне кажется, не болят.

– При чем тут боль? Он же у меня на полщеки, – заметила я. – Я теперь настоящая уродина!

Влад резко приблизился ко мне и, серьезно глядя мне в глаза, произнес:

– Никакая ты не уродина! Я не позволю ни кому-то другому, ни тебе самой так говорить! – в его голосе звучало железо. – Так как была красивой, так красивой и осталась. И ни один шрам этого не изменит. Когда я смотрю на тебя, Златовласка, я не вижу ни шрамов, ни синяков, ни ссадин. Передо мной одухотворенное лицо с прекрасными синими глазами, сквозь которые видно твою чистую душу. И ничего более красивого я в своей жизни не видел. Ты поняла меня?

– Поняла, – кивнула я, ощущая горячую, распирающую изнутри благодарность.

Влад всегда знал, что сказать. И его слова стали бальзамом для моей истерзанной в клочья души.

Да, я больше не была прежней. Да, на моем лице был шрам. Но это вовсе не означало, что я должна перестать себя любить, перестать радоваться жизни и наслаждаться молодостью.

Влад вновь сел на стул, и мы принялись болтать на отвлеченные темы. Несмотря на ссоры, непонимание и длительный перерыв в общении, нам было легко. Неловкость и напряжение, присутствующие между нами вначале, исчезли, и мы оба почувствовали себя гораздо свободнее. Наверное, это было связано с тем, что перед началом романтических отношений мы с Ревковым больше полугода общались как друзья, ведь все это время он встречался с Милославской.

– На той неделе мы выступали в клубе, и ведущий забыл название нашей группы, – весело сообщил Влад.

– Неужели?

– Ага. Даже не забыл, а перепутал. Наш выход он объявил так: "А теперь под ваши аплодисменты на сцене группа "Сим Салабим", встречайте!"

– Сим Салабим? – рассмеялась я. – Ладно хоть не Трах-тибидох!

– Это точно, – захохотал Ревков.

Смех Влада был низким, хриплым, дразнящим. Глядя на его озорную улыбку и игривые ямочки на щеках, я испытывала неистовую радость и блаженное умиротворение. Но старалась не показывать этого, пытаясь выглядеть доброжелательной, но сдержанной.

Влад развлекал меня разговорами до тех пор, пока время посещений не истекло. Когда медсестра в третий раз напомнила нам, что Ревкову пора уходить, он поднялся и с теплотой посмотрел на меня:

– Да завтра, Златовласка.

– До завтра, – кивнула я, и уголки моих губ поползли наверх.

– Улыбайся почаще, – напоследок сказал Влад. – От твоей улыбки веет раем.

Когда он ушел, я обмякла на подушке и выдохнула. С трудом верилось, что встреча, которой я так боялась и которую так ждала, была позади. Я ругала себя за то, что не была с Ревковым достаточно жесткой и принципиальной, но в тоже время не смогла удержаться от маленького победного танца, который я исполняла всякий раз, когда радость переполняла меня.

Правда на этот раз он вышел не таким бодрым, как раньше. Я лишь пару раз рассекла руками воздух и мотнула головой в конце. Последний жест, учитывая недавнее сотрясение мозга, был лишним, и я болезненно поморщилась.

В ту ночь впервые за целый месяц я засыпала спокойно. Без дурных мыслей. Без нервов. Без слез.

На следующий день Влад пришел ко мне ближе к вечеру. Он, как и обещал, притащил с собой пособие для подготовки к ЕГЭ по русскому и на полном серьезе принялся гонять меня по тестам.

Поначалу я соображала довольно туго. Наверное, сказывалось отсутствие интеллектуального напряжения в течение последних нескольких недель. Да и на слух воспринимать задания было непросто. Но постепенно я втянулась в процесс и даже почувствовала некий азарт. Будто это были не нудные тесты ЕГЭ, а викторина.

Русский я знала на твердую четверку, а вот Влад, как выяснилось, был отличником по этому предмету, и иногда, когда я ошибалась, напоминал мне правила.

В одном из заданий требовалась определить правильную форму родительного падежа для предложенных слов. Я ломала голову, размышляя над тем, какой вариант ответа выбрать.

– Так, первый точно отметаем, потому что надо говорить "помидоров", а не "помидор". Это я наверняка знаю, – рассуждала я вслух. – С "граммами" та же фигня. А вот "туфли" и "сапоги" меня смущают.

– Думай-думай, голова, – подбодрил Влад.

– Нет, серьезно, я не помню "туфель" или "туфлей"?

– Ну ты че? Вспоминай стихотворение.

– Какое стихотворение?

Ревков усмехнулся и продекламировал:

Одна пара модных туфель

Стоит как огромный трюфель.

Зато кожаных сапог

Накупил я сколько смог!

– Ты сам это придумал? – улыбнулась я.

– Нет, конечно! В школе учили.

– Прикольно, – отозвалась я, повторяя четверостишие, чтобы запомнить.

За полтора часа мы с Владом неплохо продвинулись. Я освежила в памяти теорию и выполнила довольно много практических заданий.

– Наверное, на сегодня хватит? – жалостливо спросила я, чувствуя, что мозги потихоньку начинают закипать.

– Окей, – Влад глянул на часы и, чуть наклонившись ко мне, спросил. – У нас осталось тридцать минут. Чем займемся?

– Не знаю, – пожала плечами я. – Выбор невелик.

– А хочешь, я что-нибудь нарисую тебе на гипсе? – глаза у Влада загорелись.

Я припомнила рисунки с подписью "Златовласка", которые случайно нашла у него в квартире и заулыбалась.

– Давай.

Он придвинулся поближе к моей ноге, вооружился ручкой и принялся творить. Я с любопытством наблюдала, как постепенно на белой и шероховатой поверхности гипса стала вырисовываться картинка. Лицо Влада было сосредоточенным и напряженным, будто писал научную диссертацию, а не валял дурака.

– Что это? – я указала пальцем на странного вида продолговатое пятно, которое Ревков довольно долго закрашивал.

– Сейчас поймешь, – пообещал он.

Я вглядывалась в очертания предметов, которые так усердно рисовал Влад, и тут до меня дошло, что он пытался изобразить. Художественные навыки Ревкова явно уступали музыкальным, но не узнать эту картину было просто невозможно.

Широкая полоска реки. Звезды, сияющие в небе. И два человечка, держащиеся за руки.

– Это же тот вечер, когда ты приехал ко мне на День рождения и мы поехали на пляж! – я хлопнула в ладоши.

– И купались в реке, – кивнул Влад.

– И смотрели на звезды!

– И занимались любовью.

Наши взгляды пересеклись, и я смущенно опустила глаза, чувствуя, как щеки наливаются жаром. В этом был весь Влад. В любой момент мог вогнать меня в краску, а сам при этом сохранял поразительную невозмутимость.

– Ты обещал, что мы будем общаться по-дружески, – напомнила я, теребя край одеяла.

– Извини, – он провел рукой по волосам. – Просто я слишком часто об этом думаю.

– Думай лучше о том, как бы натаскать меня так, чтобы я сдала ЕГЭ на сто баллов, – улыбнулась я.

– Хорошо, – усмехнулся он, и мы сменили тему.

Время шло, и с каждым днем я чувствовала себя все более и более здоровой. Отек с лица почти совсем сошел, а на щеках стал пробиваться легкий румянец. Голова болела все меньше, и я физически ощущала приток энергии в теле.

Мама и Влад по очереди навещали меня. Как правило, она приходила в больницу утром, а он вечером. В те дни, когда Ревков был занят на работе и не мог вырваться ко мне, я старалась не грустить, но выходило это с трудом.

Я ни за что не хотела признаваться ни ему, ни себе, но мое настроение напрямую зависело от Влада. Я ждала его прихода как манны небесной, нервно поглядывая на часы, стрелки которых перед его появлением всегда замедляли ход.

И это было вовсе не из-за подготовки к ЕГЭ. Экзамены были лишь предлогом. Я чувствовала абсурдное счастье, когда он заходил в палату, называл меня Златовлаской и опускался на стул в полуметре от моей кровати. Мне нравилось смотреть, как Влад закусывает губу, вчитываясь в очередное задание, как медленно качает головой, когда я выбираю неверный вариант ответа, и как одобрительно кивает, когда я попадаю в цель.

Я знала его уже больше года, и он по-прежнему казался мне совершенством. Как можно быть таким красивым? Как можно иметь такой чарующий голос? Как можно так пронзать взглядом?

Каждый раз, отлавливая себя на подобных мыслях, я хмурилась и закусывала щеку с внутренней стороны, как бы призывая себя рассуждать трезво. Мне все еще было больно и обидно из-за тех фотографий, я до сих пор не понимала, где правда, а где ложь, и по-прежнему терзалась сомнениями.

Могу ли я верить Владу? Любит ли он меня на самом деле? Или, продолжая общаться с ним, я совершаю глупость и даю слабину?

Я не знала, как правильно поступить. С одной стороны, страх того, что Влад правда мог мне изменить, парализовал и вгонял депрессию. Я понимала, что если это правда, то я просто обязана с ним расстаться. Быть дурочкой, которую водят за нас, мне не хотелось. С другой – я отчаянно желала верить Ревкову. Верить его доводам, словам и теплому взгляду.

Все это время мы не говорили о наших отношениях, проблемах и конфликтах. Не вспоминали фотографии, сделанные Подольской, избегали упоминания того дня, когда Влад прилетел ко мне и застал с Назаром в одной кровати, не обсуждали клип, из-за которого мы в первый раз поругались.

Мы будто поставили нашу ссору на паузу, делая вид, что ничего не произошло. Я не знала, как долго продержится этот фальшивый мир, потому что в глубине души понимала: рано или поздно нам придется поговорить откровенно и принять решение о дальнейшей судьбе наших отношений.

Влад говорил, что мы теперь друзья, но я знала, что это не более, чем просто шутка, призванная замаскировать истинное положение вещей.

Любовь не пятнают дружбой. Конец есть конец.

Нам предстояло либо преодолеть все трудности и воссоединиться, либо отпустить друг друга навсегда. Третьего не дано.

Когда ко мне в палату зашел Петр Васильевич, мой лечащий врач, и объявил, что через несколько дней меня выпишут и я поеду домой, я обрадовалась. Вначале обрадовалась. Но потом до меня вдруг дошло, что теперь мы с Владом вновь будем жить в разных городах. Он здесь, а я там. И неопределенная ситуация между нами только усугубится.

– Ну все, Алферова, самое страшное позади, – весело заявил врач. – Теперь с каждым днем будет только лучше и лучше.

– Надеюсь, – задумчиво ответила я, размышляя совсем о другом.

Как бы мне хотелось, чтобы раны души затягивались так же быстро, как раны тела. Сделал укол – и разбитое сердце склеилось. Выпил таблетку – и болезненные воспоминания стелись. Но, к сожалению, современная медицина при всем своем могуществе здесь была бессильна. И в вопросах своего душевного здоровья каждому приходилось рассчитывать только на себя.