Глава 11

11

Обратно в общежитие Кир вернулся к вечеру. Он, выстояв немаленькую очередь, спустился в Мавзолей. Мельком увидел мумию — подробней разглядеть не получалось, их поторапливали люди в штатском, пожал плечами и поднялся на поверхность. Довольно странный способ привлекать адептов государственной идеологии. Она живет, пока оправдана на практике, забальзамированное тело не поможет, если идеи не сбываются. А с этим в СССР проблема. Здесь общество не монолитно, есть разделение людей на категории. Одним доступно все, другим приходиться корячиться, чтобы пробиться к благам. Но все равно здесь лучше, чем в Республике. Там выходцу из низов пробраться к власти невозможно — элита рьяно охраняет полученные по наследству привилегии. А здесь пока что достижимо рабочему со временем возглавить СССР, стать выдающимся представителем культуры. Образование доступно всем, в чем Кир имел возможность убедиться на собственном примере.

После мавзолея Кир погулял по Красной площади, зашел в собор Василия Блаженного, затем прошелся по Москве, разглядывая здания, машины и людей. Нет, все же шумный, беспокойный город, жить в нем не хочется, хотя мысль перебраться в столицу СССР перед поездкой у него мелькала. Перекусил в пельменной — в Москве их было много, поел мороженного, и отправился обратно.

На вахте ключа от его комнаты не оказалось.

— Забрали, — сообщила немолодая женщина-вахтер. — К вам в комнату заселились — сразу трое.

Пожав плечами, Кир поднялся на шестой этаж. Лифт в общежитии имелся, но у него толпились люди, и он отправился пешком, хотя устал. За дверью комнаты на него уставились три пары глаз. Соседи, видно, только начали располагаться и разбирали вещи, вешая их в шкаф.

— Д-добрый в-вечер, — поприветствовал их Кир. — Я К-константин Ч-чернуха, в-ваш с-сосед. П-прозаик.

— Здесь все прозаики, — хмыкнул худощавый парень лет тридцати, узкоглазый, с лицом, как у китайца. — С поэтами жить замучаешься. Стихи свои читают день и ночь. Я специально попросил, чтоб с ними не селили.

— Д-доводилось в-вместе ж-жить? — поинтересовался Кир.

— В прошлом году, второй раз поступаю, — ответил парень. — Тогда по конкурсу не прошел. Олег Кувайцев, — протянул он Киру руку. — Я из Красноярска, врач-реаниматолог.

Кир обменялся с ним рукопожатием.

— Я т-тоже м-медик, — сообщил Олегу. — З-зубной т-техник, ж-живу в-в М-минске.

— Я тоже в Минске, — обрадовался невысокий, коренастый парень лет двадцати пяти и подошел поближе.– Сергей Кострица, слесарь. Работаю на заводе. Рад встретить земляка.

— А я Косиньский Виктор, — сказал им третий парень, высокий и заметно лысоватый. — Приехал из Тернополя на Украине. По образованию актер, но работаю в отделе культуры исполкома. Я не прозаик — драматург.

— Но главное, что не поэт, — Кувайцев хмыкнул, остальные засмеялись.

— Что так достали? — спросил его Косиньский.

— Не представляешь, как! — вздохнул Кувайцев. — Тогда по дурости дверь в комнату не закрыл. Спать лег, вдруг кто-то будит: «Мужик, послушай, гениальные стихи!» Ну, думаю, сейчас прочтет стишок, скажу ему, что гениально, и снова лягу. Спать хочется! А он вытаскивает из кармана во-от такую стопку листов и объявляет: «Поэма „Родина“, часть первая».

— А т-ты? — поинтересовался Кир.

— Выставил его из комнаты и запер дверь.

Все снова засмеялись.

— Ну, что, прозаики, — спросил Косиньский, хитро улыбнувшись. — За знакомство? У меня есть бимбер, его бандеры классно гонят. Напиток мягкий, ароматный.

— А почему бандеры? — Кувайцев удивился.

— Потому что он для них икона. Это же Тернополь! Сам я из Полтавской области, учился в Киеве, распределение получил в Тернополь. Там и женился.

— Жена — бандера тоже? — Кувайцев улыбнулся.

— Еще какая![1]

Все захохотали, Косиньский — тоже.

— Так как? — спросил соседей.

— У нас же завтра сочинение, — вздохнул Кострица.

— Немного можно, — Кувайцев улыбнулся. — Стресс снимем, спать будем крепче. Перед экзаменом полезно.

— Вот!

Виктор достал из чемодана и выставил на стол бутылку из-под пива с воткнутой в горло пробкой.

— У меня нет ничего, — Сергей смутился.

— А я свою дорогой выпил, — сообщил Кувайцев. — Компания хорошая попалась.

— Одной нам маловато будет, — сказал Косиньский. — Придется в магазин идти. Тут есть неподалеку, но водку там не продают — вино, коньяк.

— У м-меня есть в-водка, — сообщил им Кир. — «П-посольская». С-сгодится?

— Богато техники живут! — Косиньский хмыкнул.

— Так, мужики! — объявил Кувайцев. — Готовим ужин. Я тут в шкафу картошку видел. Кто ее почистит и пожарит?

— Я! — вызвался Сергей. — Но лучше отварить.

— Годится, — согласился врач-реаниматолог.

— А я порежу сало, — вызвался Косиньский. — Привез с собой немного. С картошечкой варенной — объеденье.

— Есть к-колбаса и сыр, — добавил Кир.

— И килечка в томате, — сказал Кувайцев. — Под водочку — прекрасная закуска. За дело, мужики!

Они прекрасно посидели: выпили, поели, поболтали. Кир убедился, что соседи ему достались замечательные. Веселые, открытые, без гнили.

А завтра было сочинение. Преподаватель курсов не ошиблась — каких им обещала классиков, такие и попались. Обрадовавшись, Кир выбрал Маяковского. Системник подсказал цитаты, затем проверил текст на ошибки, Кир сдал свои страницы довольный донельзя. И очень удивился, когда на следующий день узнал, что получил «четыре». Отправился в приемную комиссию.

— П-почему ч-четыре? — спросил у секретаря. — Т-там н-нет ошибок.

— Тема не раскрыта полностью, — сказала та, глянув в какие-то листки с пометками. Как видно, и другие спрашивали. — Преподаватель так решил. Будете обжаловать?

Кир лишь махнул рукой — да ну вас! На устных компенсирует. Поговорив с соседями, он понял, что ребята не блещут знаниями — давно учились. Кувайцев в прошлый раз сдал экзамены на тройки, и для поступления не хватило единственного балла. У заочников, как Киру рассказали, проходные баллы намного ниже, чем у дневного отделения, но конкурс все же есть.

Четверки получили все его соседи, чему немало радовались, но отмечать не стали — готовились к другим экзаменам. Учебники, которые привезли с собой, листали добросовестно. Но это всем надоедало, и Кувайцев вдруг спросил у Кира.

— Есть, что почитать? Из твоего?

— Р-рассказ, к-который п-присылал н-на к-конкурс.

— Давай!

Рассказ он прочитал, не отрываясь.

— Сильно, — сказал, отдав ему листки. — Мужская проза, без соплей. Не верится, что написал пацан. Не обижайся, Костя, но среди нас ты словно белая ворона. Двадцать один годок всего. Сергею двадцать пять, и он почти что самый молодой из поступающих, мне тридцать два, а Виктору двадцать девять. Тут есть и мужики за сорок.

— Мне можно почитать? — спросил Кострица.

Кир дал ему рассказ. Затем его прочел Косиньский — и оба похвалили, хотя, как Киру показалось, Сергей хвалил не искренне. Почему, он понял, ознакомившись с повестью Кострицы. Написана талантливо, но тяжеловато и цветисто. Кострица явно подражал столпам советской прозы, так называемым «деревенщикам».

Экзамены продолжись. Историю СССР Кир сдал на «пять» — ответы подсказал системник. Он написал их на листках и, сев напротив экзаменатора, заикаясь, стал пересказывать, но тот остановил абитуриента, забрал листки и пробежал глазами текст.

— Отлично!..

Такое повторилось и на других экзаменах. Кир начинал рассказывать, его немедленно останавливали — заику не хотели слушать, и проверяли, что он написал. В итоге в ведомости ставили отличную оценку. Лишь на экзамене по литературе, преподаватель, взяв его билет, поинтересовался:

— Что вы читали из Аксакова?

— «З-записки об уженье р-рыбы».

— Вот даже как? — экзаменатор поднял бровь. — Обычно вспоминают «Аленький цветочек», да и то довольно редко. Аксакова сейчас читают мало, хотя он в прошлом веке популярным был — переиздавали часто. Понравились «Записки»?

— Очень, — искренне ответил Кир. — Язык в-великолепный.

— Рад, что у нас будет учиться, такой начитанный студент, — сказал экзаменатор. — Пять!

Кир поступил, его соседи — тоже. Найдя свои фамилии в списке, вывешенном на доске объявлений, все четверо решили событие отметить. Купили водки и закуски, нагруженные сумками, поднялись на шестой этаж. И тут же увидали суету возле одной из комнат. У дверей ее толпились люди, внутри кто-то кричал.

— Что тут происходит? — спросил Кувайцев, подойдя поближе.

— Лера… — вздохнула девушка, стоявшая у входа в комнату. — Она не поступила. Окно открыла, на подоконник влезла и кричит, что прыгнет вниз. Напилась, дура, и психует.

— А н-ну-ка!

Кир оттер ее плечом и просочился внутрь. Следом проскользнул Олег. Картина, открывшаяся их взорам, впечатляла. Растрепанная, расхристанная девчушка стояла на подоконнике возле открытого окна спиной к нему. Одной рукой цепляясь за откос, она безумными глазами смотрела на столпившихся у входа. Лицо заплаканное, некрасивое.

— Не подходите! — закричала, увидав Олега с Киром. — Я спрыгну!

В подтверждение угрозы, она убрала руку от откоса и покачнулась, с трудом удерживая равновесие. У входа ахнули.

«Дрон, атакуй! Толкай ее внутрь комнаты! Но мягко».

Не различимая для глаза тень сорвалась с крыши и, разогнавшись, толкнула потенциальную самоубийцу внутрь. Девчонка отшатнулась от окна и засеменила по широкому подоконнику. Она упала б на пол, не подхвати ее на руки Кир. Сжав худенькое тело, он усадил ее на койку и, не отпуская, обернулся к зрителям.

— В-всем в-выйти! Она н-нуждается в-в осмотре.

— Мы медики, товарищи! — поддержал его Олег.

Зеваки рассосались, дверь в комнату закрылась. Олег, вскочив на подоконник, закрыл окно на шпингалеты и спрыгнул на пол. Кир отпустил девчонку, взял стул и сел напротив.

— Т-тебя з-зовут В-валерия? — спросил несостоявшуюся самоубийцу.

— Да! — всхлипнула девчонка.

— Я К-константин. С-смотри с-сюда, с-сейчас увидишь ф-фокус.

Он начал делать пассы перед ее взором. Девчонка удивилась, но глаз не отвела. Через минуту взгляд ее застыл.

— Т-ты с-слышишь м-меня, Л-лера?

— Слышу, — ответила она.

— Т-тебе с-спокойно и п-приятно, т-тревоги в-все ушли. Т-так, Л-лера?

— Да.

— З-замечательно. В-все б-будет х-хорошо. Н-на этот р-раз н-не п-поступила, з-зато п-поступишь в б-будущем г-году. Т-ты умная, т-талантливая и к-красивая. С-согласна?

— Да.

— С-сейчас уснешь, п-проснешься ч-через ч-час и з-забудешь в-все, ч-что б-было в-в этой к-комнате н-недавно. С-спи!

Глаза у девушки закрылись, Кир подхватил ее на руки и уложил на койку.

— П-пойдем! — сказал Олегу. В коридоре он спросил толпившихся зевак: — К-кто с-с н-ней ж-живет?

К нему приблизились три девушки.

— Она уснула, н-не б-будите, — сказал им Кир. — К-когда п-проснется, н-не в-вспоминайте ей с-случившего.

— Проявите деликатность, — поддержал его Кувайцев. — Валерия пережила стресс, пусть успокоится. Понятно?

Соседки Леры закивали.

— Все, расходитесь! — сказал собравшейся толпе Олег. — С девчонкой все в порядке. Жить будет. Как врач-реаниматолог гарантирую, — он усмехнулся.

Зеваки разошлись, а четверо новоиспеченных студентов направились к себе, где принялись готовить праздничный обед. Кувайцев, улучив момент, когда Сергей и Виктор вышли в кухню, спросил у Кира:

— Ты ее загипнотизировал?

— Д-да, — ответил Кир.

— Как ловко! Глазом не успел моргнуть.

— Она ж-же истеричка, — пожал плечами Кир. — Т-такие б-быстро п-подаются.

— Поэтесса, — Олег презрительно скривился. — Где научился? Ты техник, а не врач.

— П-преподаватель б-был х-хороший, — расплывчато ответил Кир, нисколько не соврав. Преподаватель вправду был хорошим. А то, что на другой планете, не так уж важно.

— Меня научишь? Я так не умею, хотя лечу руками. Все женщины нашей клиники об этом знают, — Кувайцев усмехнулся. — Взамен я покажу тебе воздействие на точки тела. Так можно снять боль, к примеру, или помочь больному излечиться. Нас в институте обучали.

— Д-договорились, — Кир кивнул. Говорить Олегу, что в этом разбирается не хуже, не стал. И без того немного прокололся, как говорят здесь. Откуда у зубного техника умение гипнотизировать?

Спустя каких-то полчаса стол был накрыт. Олег разлил по кружкам водку и взял свою.

— Ну что, товарищи студенты Литературного института? — спросил, окинув взглядом стол. — Чего тут с вами видим? Картошечка отварная, селедка с луком, котлеты из кулинарии, колбаска «Докторская» и лучшая закуска в мире — сыр плавленный «Дружба». За дружбу я и предлагаю выпить, затем все это подмести. Как там у Гоголя? «После чего все это немедленно было приносимо и…»

— «Как водится, съедаемо»[2], — закончили студенты хором и дружно рассмеялись…

* * *

На следующий день началась установочная сессия и состоялись творческие семинары. У заочников их было шесть: по два поэзии и прозы, по одному для драматургов и литературных критиков. Кир и Кувайцев попали в семинар Амлинского Владимира Ильича, Кострицу творческому мастерству должен был учить Лобанов Михаил Петрович. Семинар Косиньского вел драматург и сценарист Виктор Сергеевич Розов.[3]

— По склонностям студентов отбирали, — сказал Кувайцев Киру. — Лобанов — деревенщик, Сергей такую прозу пишет, поэтому к нему попал. А мы с тобой — фантасты, их Амлинский любит.

Олег и вправду сочинял фантастику. Кир прочитал его рассказы и поразился воображению врача-реаниматолога. Если его «Далекая звезда» являлась научно-фантастическим рассказом, то Олег писал совсем другую прозу. Классификации она не поддавалась — смесь мистики с сюрреализмом и гротеском. Написано талантливо и необычно.

— Амлинский — секретарь правления Союза писателей СССР по работе с молодыми авторами, — сообщил Олег.

— Откуда з-знаешь? — удивился Кир.

— Поинтересовался у знакомых, — Кувайцев улыбнулся. — Обзавелся ими в прошлом году, когда не поступил. Ну что, пошли на семинар?

В аудитории, которую им выделили, собралось 15 будущих писателей, сейчас пока еще студентов. Кир и Кувайцев сели с краю у прохода и стали ждать преподавателя. Он запаздывал. Наконец в аудиторию вошел мужчина лет сорока пяти, в очках и невысокий. Лицо красивое, интеллигентное, густые волосы слегка волнистые. В руках руководитель держал увесистую папку. Он положил ее на стол и сел на стул лицом к аудитории.

— Прошу простить меня за опоздание. Давайте познакомимся. Ваш руководитель семинара Владимир Ильич Амлинский. Прошу и вас представиться. Пусть каждый встанет, назовет свою фамилию и имя, плюс сообщит, откуда он и кем работает. Начнем, пожалуй, с вас, — он указал на Кира…

Представление не затянулось: 15 человек в аудитории довольно быстро рассказали о себе. Слушая студентов, Амлинский что-то помечал в блокноте.

— Теперь послушаем и разберем рассказ кого-нибудь из вас, — и он на миг задумался. — Раз так сложилось, то начнем с Чернухи, как самого молодого в семинаре, — Амлинский улыбнулся. — Как я заметил, Константин, вы сильно заикаетесь. Нужно, чтобы ваш рассказ прочел кто-то другой. Желающие есть?

— Позвольте мне? — Кувайцев встал. — Тем более, что я рассказ уже читал.

— Пожалуйста, — кивнул Амлинский. Он покопался в папке и достал оттуда рукопись Чернухи…

После того, как чтение закончилось, Амлинский обратился к аудитории:

— Что скажете? Прошу.

Из-за стола поднялся мужчина лет сорока.

— Рассказ мне не понравился, — сказал брезгливо. — Это не проза. Герои неприятные, картонные. Мне не понятно, как Чернуха вообще поступил в Литературный институт…

В последующие полчаса Кир с удивлением услышал, что писать он не умеет, лишен таланта и, похоже, скрытый графоман. Узнать об этом было неприятно. Душа его кипела, хотелось этих критиков назвать «баранами», для которых литература как новые ворота. Но он сдержался, понимая: не они решают, кто в семинаре гений или графоман. За него вступился лишь Кувайцев, который выступил последним.

— Рассказ профессиональный, крепкий, — заявил аудитории. — Не знаю, что пишут те, которые тут выступали до меня, но сомневаюсь, что на таком же уровне. Просто завидуют, наверное.

В ответ раздались крики возмущения. Амлинский хлопнул ладонью по столу, и аудитория притихла.

— Я тоже не согласен с критикой рассказа, — сказал взъерошенным студентам. — Да, у него есть недостатки, впрочем, как в любом произведении. Достоинств больше. И первое — отлично прорисованный мир на планете-льдинке. Константин как будто видел его сам. Скажу, что сочинить такое очень трудно. То, что мы наблюдаем здесь, довольно просто описать, но придумать необычное дано не каждому. Язык у автора скупой, но очень точный, что очень важно для рассказа. Это не роман, не повесть, при сочинении которых позволителен не обязательный абзац или страница. В рассказе это сразу выпирает, как булыжник на дороге. У Чернухи каждый камушек на месте. Достоинство второе. Взаимоотношения героев прописаны как будто акварелью, тонко и изящно, без пафоса и придыхания. Что вообще-то для молодежной прозы не характерно. Когда прочел рассказ впервые, то подумал, что автор зрелый человек, довольно много повидавший. И очень удивился, узнав, что Константину чуть за двадцать. Он явно одаренный человек с большим потенциалом, осталось лишь его реализовать. Последнее. Как член редколлегии журнала «Юность» я буду рекомендовать рассказ «Далекая звезда» для публикации в журнале.

В аудитории повисла тишина. На Кира устремились взгляды одногруппников. В них он видел зависть, злость и удивление.[4]

— Хочу предупредить, — продолжал Амлинский. — Не обращайтесь ко мне с просьбой помочь вам что-то напечатать. Сам сделаю, если увижу рукопись достойную для публикации. Сегодня все. Чернуха и Кувайцев, задержитесь.

Когда они остались в аудитории втроем, Амлинский поинтересовался у Олега:

— Как ваши дела с издательством?

— Обещали, что поставят сборник в план будущего года, — сказал Кувайцев.

— Держите меня в курсе. Возникнут затруднения, сообщите. Редактору скажите, что напишу для книги предисловие.

— Спасибо, — поблагодарил Олег.

— И с вами, Константин. Понадобится краткая биография и фото для журнала. Принесите их на следующий семинар.

— П-понял, — ответил Кир и внезапно для себя поинтересовался: — А м-мне м-можно издать к-книгу, к-как Олегу?

— Если напишите хотя бы пять таких рассказов, — Амлинский улыбнулся. — Или большую повесть. Можно небольшую и несколько рассказов, но уровнем не ниже. Присылайте мне на адрес института. Понятно?

— Д-да, — ответил Кир…

За стенами аудитории он поинтересовался у Олега:

— Р-руководители в-всем п-помогают издаваться?

— Как кто, — Олег пожал плечами, — но в целом — да. Им нужно показать: не зря работают. Чем больше публикаций у студентов, тем почетнее для руководителя. Помочь труда не составляет, поскольку семинары поручают не простым писателям. Руководители, как правило, при должностях в писательской организации или члены редколлегий журналов.

— Амлинский п-помогал т-тебе с-с издательством?

— Нет, конечно, — Кувайцев улыбнулся. — Сам занимался. Я рукопись книги прислал на конкурс и сообщил, что она принята издательством. К таким абитуриентам отношение другое. Вот он и обратил внимание.

— П-понятно, — Кир кивнул. — С-с ч-чего т-так н-на м-меня н-набросились н-на с-семинаре?

— Традиция, — Кувайцев рассмеялся. — Со всеми так. Ведь мы же конкуренты. Это врачей в больницах не хватает, желающих стать писателями — море. Если тебя опубликуют в «Юности», то это означает, что занял чье-то место. Они так думают. Второе. Рассказ ты написал хороший, не все так могут, а лет тебе-то сколько? 21 всего. В таких годах и я не думал о литературе, как многие из нашего семинара. А ты, считай, уже печатаешься. Тебе завидуют, Костя.

— А ты?

— Мне похер, — Олег пожал плечами. — В писатели я не стремлюсь и уходить из клиники не собираюсь.

— Т-тогда з-зачем т-ты з-здесь?

— Интересно, — Кувайцев снова улыбнулся. — Работа в клинике надоедает — одно и тоже каждый день. Нет, случаи разные, бывает, что таких больных вытаскиваешь, что сам себе потом не веришь. Но это Красноярск, и жить там скучно. А тут возможность побывать в столице СССР, учиться в элитарном вузе и познакомиться со известными на всю страну людьми… Ты на портреты, которые висят на стенах в этом здании, смотрел?[5]

— К-конечно.

— Считай, что вся советская литература отсюда вышла. Кого из знаменитостей не вспомнишь — окончил Литературный институт или хотя бы в нем учился, не получив диплом, как Евтушенко. И если не студентом был, то слушателем Высших литературных курсов. Есть здесь такие, двухгодичные, куда берут членов Союза писателей СССР по направлениям писательских организаций. Стипендии им платят о-го-го какие, у каждого отдельная комната в общежитии. Только учись! Хотя они по большей части пьют, — Кувайцев засмеялся.

За ужином друзья делились впечатлениями о творческих семинарах. Кир не удержался, рассказал о похвале Амлинского, о том, что напечатают его рассказ в журнале «Юность».

— Подумаешь! — Кострица хмыкнул. — Меня Лобанов тоже похвалил, сказал, что я большой талант. А мою повесть «Цветы зла» напечатают в журнале «Неман».[6] В одиннадцатом номере.

— Почему не говорил? — спросил Косиньский.

— А вы не спрашивали, — Кострица хитро улыбнулся.

— Тихушник! — Виктор шутливо погрозил ему пальцем.

Все засмеялись. Внезапно дверь открылась, и в комнату заглянул мужчина лет тридцати пяти, невысокий, худощавый и с ранней лысиной на темени.

— Привет, ребята, — поздоровался со всеми. — Хотите новые стихи послушать? Сегодня сочинил.

— Женя, отвали! — насупился Кувайцев.

— Вот, он всегда такой, — нисколько не смутившись, продолжил гость. — Не любит нас, поэтов. А, между прочим, стихотворение про него сочинено.

— Да ну? — Косиньский не поверил.

— Так слушайте! — Евгений принял позу и начал декламировать:

Толпа шумела и кричала,

Махал рукой какой-то льстец.

Москва Кувайцева встречала —

И он приехал, наконец!

На Шереметьевском вокзале

Стоит Почетный караул…

Его в Москве веками ждали,

А он лишь на день заглянул!.. [7]

Он смолк, и слушатели засмеялись.

— Не слушайте его! — Олег скривился. — Про себя он это написал, мою фамилию только сейчас подставил. От скромности Женя не умрет.

— Злой ты человек, — сказал Евгений. — Раз так, то вот тебе финал:

А если все начать сначала,

То это просто хвастовство:

Москва такого не встречала,

Москве совсем не до него…

Он подмигнул компании и вышел. Все снова засмеялись.

— Хороший парень, — пробурчал Олег, — но шебутной и хвастунишка, как многие поэты. Он с КАМАЗа, их группу приняли на курс по спецнабору по рекомендации ЦК ВЛКСМ. Рабочие поэты, ёпть!

— А ч-что, т-так т-тоже п-принимают? — удивился Кир.

— А ты как думал? — Кувайцев усмехнулся. — Вот ты приехал сам и честно сдал экзамены, как я, Сергей и Виктор. Теперь представь себе какого-то поэта из Якутии, к примеру. Или из Грузии. Единственный из республики приехал поступать. Да за него национальная писательская организация горою встанет, в Союз писателей СССР письмо пришлет, а то — и ходоков. И он поступит обязательно, хотя, быть может, сочинение напишет, как Расул Гамзатов — по две ошибки в каждом слове.

— Гамзатов — замечательный поэт, — сказал Косиньский.

— Он-то да, — Кувайцев согласился. — Но таких, как он, среди поэтов единицы. А в институт запихивают многих, нередко чьих-то родственников или детей начальства из республик. В Литинституте с зачислением такой бардак, что без бутылки не поймешь. Вот, скажем, знаете, что для москвичей при поступлении особый конкурс, не общий, как для нас? Им выделена квота мест, вот в ее рамках они между собой и конкурируют.

— П-почему? — Кир удивился.

— Так будь иначе, в Литинституте учились только москвичи. У них и базовое образование получше, и есть возможность нанять репетиторов… Проходной балл по сумме четырех экзаменов и аттестата у москвичей в этом году был 23, в то время как у нас всего лишь 20. Вот и сравни.

На следующий день, в субботу, после занятий к Киру подошел Кострица:

— Идем, с хорошим человеком познакомлю, — сказал, довольно улыбнувшись.

— К-кто он?

— Преподаватель, наш земляк.

В скверике у здания института Сергей подвел приятеля к сидевшему на лавочке мужчине лет шестидесяти.

— Вот, Тимофей Никитич, Костя, еще один белорус на нашем курсе.

— Белорусик? — мужчина встал и пожал Киру руку. Высокий и с заметным животом он возвышался над студентом примерно на пол головы. — Откуда родом?

— Из М-минской области.

— А я из Могилевской, — сообщил Никитич, — из Кричева. Слыхал?

— К-конечно, — Кир пожал плечами.

— Ну что, ребята? — Никитич потер руки. — Отметим нашу встречу?

— Отметим, Тимофей Никитич! — Сергей угодливо заулыбался.

— Тогда — вперед! — сказал преподаватель и зашагал к калитке.

Студенты устремились следом, как корабли за ледоколом. Спустя каких-то пять минут они сидели за столиком кафе «Лира»,[8] располагавшегося рядом с институтом. Никитич заказал бутылку коньяка, колбасную нарезку и салаты. Все трое пили, ели, студенты слушали Никитича. А тот глаголил в полный голос:

— Преподаватель по истории КПСС вам расскажет о репрессиях при Сталине, но все это херня. Я перед войной учился в Литературном институте. Мы жили весело и интересно, и про репрессии никто не думал. Я старостой курса был. Бывало, приходишь на занятия — кого-то нет в аудитории. Куда девался? Отвечают, что арестовали. Но мы учились и любили, плевать нам было репрессии. Арестовали — значит, нужно…

Говорил Никитич громко и махал руками, на них оглядывались от соседних столиков. В конце концов к ним подошла официантка:

— Товарищи, ведите себя тише, — сказала строго. — Мешаете людям отдыхать.

— Ты кто такая, чтобы нам указывать? — внезапно вызверился Тимофей Никитич. — Встать смирно! Кругом и шагом марш!

— Сейчас покажут вам, кому тут шагом марш! — пообещала им официантка и убежала.

— Тимофей Никитич? — Сергей встревоженно посмотрел на преподавателя.

— Ерунда! — тот хмыкнул. — Приведет наряд милиции, у них тут есть прикормленный. Ничего у них не выйдет. Допьем коньяк и рассчитаемся — мне тут не нравится. Официантка наглая.

Кир думал несколько иначе, но промолчал. Буквально через несколько минут к ним подошла официантка, с ней — два милиционера.

— С чего порядок нарушаем, граждане? — спросил один из них с погонами сержанта. — Ваши документы?

Никитич протянул удостоверение в красной обложке. Кир разглядел на ней надпись золотыми буквами: «Союз писателей СССР. Литературный фонд». Сержант взял удостоверение, открыл, прочел, после чего вернул обратно.

— Ну, что ж вы так, товарищи писатели? — спросил с налетом укоризны в голосе. — Шумите, другим мешаете отдыхать.

— Мы уже уходим, — сообщил Никитич и достал бумажник. — Сколько с нас?..

На улице он заявил студентам:

— Говенное кафе. Хрен с ним! Неподалеку есть хороший ресторанчик. За мною, белорусики!..

В ресторане они вновь пили и закусывали, Никитич разглагольствовал, Сергей поддакивал, заглядывая в рот преподавателю, а Кир молчал. Он чувствовал, что опьянел, и это состояние ему не нравилось. В ресторане они не засиделись. Никитич снова рассчитался, пресек вальяжно их попытку участвовать в оплате и вывел «белорусиков» наружу.

— Теперь в «Арагви», — сообщил студентам. — Меня там знают и найдут свободный столик.

— Я н-не п-пойду, — сказал им Кир. — Н-напился, х-хватит. С-спасибо, Т-тимофей Н-никитич. П-поеду в-в общежитие.

— Слабак! — нахмурился Никитич. — Какой ты белорус? Ладно. Не хочешь — хрен с тобой!

— Слабак, — нетрезвым голосом поддержал Кострица. — Идемте, Тимофей Никитич.

Они ушли. Кир сориентировался и направился к троллейбусной остановке на улице Чехова. По переходу стал пересекать Страстной бульвар, когда внезапно в голове буквально взвыло:

«Опасность!»

Кир посмотрел налево: на него летел автомобиль. От неожиданности он замер посреди дороги, не в силах двинуться вперед или назад. Его как будто бы парализовало. С испугом он смотрел на приближавшийся автомобиль, отчетливо сознавая, что через мгновение его собьют…

В воздухе мелькнула тень, дрон будто прилип на лобовом стекле автомобиля. Став видимым, он перекрыл обзор водителю. Отчаянно завизжали тормоза, автомобиль резко свернул и вылетел на тротуар, где остановился. Прохожих в это время было мало, так что под него никто не угодил. Дрон вернул невидимость и скрылся в темном небе. Кир встрепенулся и быстро перешел бульвар.

«Спасибо, сис, — сказал системнику. — Ты спас меня».

«Это моя обязанность, — ответил искусственный интеллект. — Но я вас попрошу впредь быть осторожным с алкоголем. Сегодня вы могли погибнуть».

«Виноват, исправлюсь», — раскаялся медик-инженер.

Олег и Виктор еще не спали, когда Кир заявился в комнату.

— А где Сергей? — спросил его Кувайцев.

— В «Арагви» с земляком-преподавателем, — ответил Кир. — Я с ними не пошел. И без того в кафе и ресторане перед этим посидели. Мне хватит.

— Виктор, ты ничего не замечаешь? — спросил Олег Косиньского, усмехнувшись.

— Он более не заикается, — ответил тот.

— Вот именно, — кивнул Кувайцев. — С чего вдруг, Костя, а?

Подумав, Кир рассказал им об автомобиле, естественно, умолчав про помощь дрона. В изложенной версии водитель сам одумался, свернув на тротуар.

— Ты сильно испугался? — спросил Кувайцев.

— Да чуть в штаны не наложил!

— Вот и разгадка, — сообщил Олег. — После удара молнией ты начал заикаться, испуг снял торможение с центра речи. Нередкий случай. Этому водителю налить бы за такое надо, но только хрен ему — едва не сбил на переходе. Но хоть какая-то польза от придурка.

Кир лишь кивнул. Соседям он не говорил, что был глухонемым, но про молнию поведал. Следы на теле они видели и, естественно, спросили, где он обзавелся этим украшением? Пусть так и думают. А то, он что теперь не заикается, отлично!

— Завтра узнаем от Сергея, как погулял в «Арагви», — сказал Косиньский, улыбнувшись. — Вернется очень поздно. Короче, дверь не закрываем. Не то начнет ломиться и разбудит.

Все засмеялись…

[1] В свете текущих политических событий этот диалог может вызвать у кого-то неприятие, но он из жизни. Автор слышал его лично в стенах общежития Литинститута.

[2] Цитата из повести «Старосветские помещики» Гоголя.

[3] Здесь автор допустил анахронизм: эти писатели набирали студентов на семинары в другое время, а Розов вообще в Литинституте не преподавал. Но это АИ.

[4] Для справки. В то время публикация в центральном литературном журнале означала заявку на вступление в Союз писателей, о чем мечтали авторы.

[5] Не знаю, как сейчас, но в то время стены учебного корпуса Литературного института были увешаны портретами знаменитых выпускников. Весь цвет советской литературы.

[6] «Неман» — русскоязычный литературный журнал Союза писателей БССР. В то время главным образом публиковал произведения белорусских писателей, переведенные на русский язык, но и оригинальные русскоязычные тоже.

[7] Стихи Евгения Кувайцева, однокурсника автора этой книги, хорошего человека и поэта.

[8] То самое кафе, в помещении которого откроется первый в СССР «Макдональдс».