Глава 13

13

Через неделю после творческой встречи с коллективом поликлиники в техническую заглянула секретарша главного врача.

— Чернуха! — объявила Киру. — Татьяна Алексеевна желает вас видеть.

Кир удивился, но отправился к начальнице.

— Присаживайтесь, Константин, — сказала главный врач, когда он вошел в кабинет и поздоровался. — Есть разговор, неофициальный.

Кир сел на стул и приготовился слушать.

— Мои друзья по институту уезжают в длительную командировку за границу, — сказала главный врач. — На год, возможно, что и больше. У них двухкомнатная квартира в Минске, и они хотели б сдать ее на это время. Просили подыскать им квартиранта, у них самих не получилось. Вам это интересно?

— Да, — ответил Кир.

— Я так и думала, — она кивнула. — Ведь вы писатель, и вам нужны условия для творчества. Друзьям подходите: они просили найти интеллигентного мужчину, если возможно, медика. Но там есть пара обстоятельств. Во-первых, в распоряжении квартиранта будет маленькая комната. В большую снесут вещи, и ее закроют на замок.[1] Второе, заплатить придется за целый год вперед — 600 рублей. Желающих снять отдельную квартиру много, но сумма многих останавливает. Не у каждого найдется столько, тем более, у медика.

— Найду, — сказал ей Кир.

— Я почему-то так и думала, — Татьяна Алексеевна улыбнулась. — В ортопедическом отделении неплохо зарабатывают. Вот номер телефона, — она придвинула листок бумаги. — Звоните после девятнадцати, они домой приходят поздно.

«В квартире есть телефон, — обрадовался Кир. — Да это просто праздник!» Он сам подумывал найти квартиру и жить спокойно, без соседей, но сделать это оказалось трудно. Сдавали комнаты, но чтоб отдельная квартира без хозяев — попробуй поищи! А тут сама свалилась…

Кир созвонился и отправился знакомиться с хозяевами. Ими оказалась пара лет сорока пяти на вид. Открыла дверь хозяйка и сразу его провела на кухню, где отыскался муж.

— Вадим, — представился мужчина, заметно лысоватый и с небольшим животиком. — Моя жена Елена.

Его супруга оказалась симпатичной, круглолицей, с большими карими глазами. Уже заметная полнота ее ничуть не портила.

— Константин Чернуха, — сказал им Кир, после чего достал из сумки и выставил на стол бутылку коньяка. — Для лучшего взаимопонимания.

— А нам сказали, что непьющий, — хмыкнула Елена.

— Еще не курящий, — нисколько не смутился Кир. — Но, если вам не нравится, могу коньяк забрать.

— Э-э, нет! — хозяин скоренько прибрал бутылку к себе ближе. — На стол попала — здесь и останется.

— Вадик! — возмутилась женщина.

— Что, Вадик? — не смутился муж. — Разве не ясно, что Константин не алкоголик? Достаточно увидеть парня. К тому же алкоголик не смог работать и учиться в институте. Еще писать рассказы… У выпивох другие интересы. Ты лучше дай нам рюмки и подрежь колбаски на закуску.

— Тогда и я немного выпью, — ответила Елена. — Не все же вам одним.

— Вот это правильно! — кивнул хозяин.

Они душевно пообщались. Кир рассказал немного о себе, в ответ услышал, что Вадим с Еленой уедут в Сирию лечить арабских детей. Супруги педиатры: Вадим — хирург, Елена — терапевт. Квартира у них есть, теперь хотят купить машину. Их сын — военный медик, окончил ВМОЛКА[2] в Ленинграде и теперь проходит службу в госпитале. Живут они одни, вот и решили заработать — благо возможность подвернулась.

— Жить будете в комнате Андрюши, — сказала раскрасневшаяся от коньяка хозяйка. — Идемте покажу.

Сходили, посмотрели. Комната и вправду небольшая — примерно девять метров.

— Есть платяной шкаф, диван-кровать, стол письменный, стул, — перечислила Елена. — Внутри дивана — одеяло и подушка, постельное белье. На нем пришиты метки прачечной. Она неподалеку, мы расскажем, как найти. Стиральная машина в ванной.

— Понятно, — Кир кивнул.

— Что вам оставить из посуды?

— Да самый минимум, — пожал плечами Кир. — Кастрюлю, сковородку, кружку, две тарелки, столовые приборы для холостяка. Жениться я пока не собираюсь, даже невесты нет.

— Нам об этом рассказали, — Елена улыбнулась, и Кир понял, кто. Конечно, главный врач поликлиники. — Только одной кастрюли мало, я вам оставлю две. Тарелок, кружек тоже больше, как вилок с ложками — вдруг пригласите кого в гости. Теперь про деньги. Мы квартиру оформим, как уезжающие в длительную командировку, чтобы не взимали плату. Но за потребленную электроэнергию придется заплатить, квитанции я вам оставлю. За телефон — аналогично. Но это небольшие деньги. Если хотите, я схожу на АТС, оставлю заявление, и телефон отключат.

— Не нужно, пригодится, — ответил Кир. — У вас не будет неприятностей? Квартира вроде как пустая, но в ней кто-то потребляет электричество, по телефону говорит.

— На АТС, в электросетях не будут знать, что мы уехали, — Елена улыбнулась. — А ЖЭКу наплевать. Им принесли бумагу, чтобы не брали плату за квартиру, они ее подшили папку и дали поручение бухгалтеру. Жилье ведь государственное, а не их личное. Соседям скажете, что мой племянник, пустили вас пожить, пока в командировке.

— Когда мне деньги принести? — поинтересовался Кир.

— Мы улетаем первого июня. Звоните в конце мая. Принесете деньги, получите ключи — и заселяйтесь.

Так все и получилось. Впервые на Земле Кир жил один в квартире — без родственников и соседей, и это ему нравилось. Не требовалось ни под кого подстраиваться, таиться, пряча устремления и мысли, — живи, как хочешь. И до работы близко — дом расположен на проспекте Рокоссовского неподалеку от Восточного вокзала, пешком можно дойти. Но эти прелести он ощутил потом — в июне началась экзаменационная сессия в Литинституте, и Кир отправился в Москву вдвоем с Сергеем.

На первом творческом семинаре Амлинский вновь попросил его остаться и огорошил новостью:

— Издательство «Молодая гвардия» включило вашу книгу в план и собирается издать еще в этом году.

— Так быстро? — изумился Кир. Он знал, что авторы ждут выхода их книг годами.

— Случайно получилось, — сообщил Амлинский. — У них из плана вылетела рукопись. Автор запил и не представил ее в срок, а это производство — редакторы, наборщики, печатники; всех нужно загрузить работой. В своем портфеле подходящей по размеру и тематике рукописи в издательстве не нашли и позвонили мне, как секретарю правления Союза по работе с молодыми авторами. Я им ответил: есть подходящая, и предисловие к ней я напишу. Отдал ее курьеру, а через пару дней мне позвонили и сообщили, что подходит идеально. Короче, повезло вам.

— Без вас бы не случилось, — ответил Кир. — Спасибо!

— Не за что, — Амлинский улыбнулся. — Талантам помогать приятно. Вы меня в молодости напоминаете. Я первый рассказ напечатал в «Юности» в 23 года, а после — повесть. Я дам вам телефон, вы съездите в издательство и заключите договор. Получите аванс. В редакцию журнала загляните, там тоже ждет вас гонорар. Еще вам посоветую: не слишком хвастайтесь изданием. Вам и без того завидуют…

Кир так поступил. Сказал только друзьям по комнате, попросив их не делиться новостью с однокурсниками. Просьбу восприняли нормально, тем более что и у них с изданием все обстояло хорошо. У Олега и Сергея выходили книги, а у Косиньского пьесу принял к постановке областной театр.

— Похоже, что мы самые успешные на курсе, — заметил по этому поводу Олег Кувайцев. — Такое не мешало бы отметить.

— Приглашаю в ресторан, — сказал им Кир, успевший побывать в издательстве, еще редакции журнала и получивший в общей сложности от них почти две тысячи рублей.

— В «Арагви», — подхватил Кувайцев. — Сергей нас отведет — у него там знакомая официантка.

Он, Кир и Виктор засмеялись.

— Да будет вам! — обиделся Кострица. — До выпуска из института мне будете напоминать?

— Так есть что вспомнить, — Олег пожал плечами. — Хорошо, молчу. Предлагаю посидеть в «Пекине», у меня там есть знакомство.

«С таким лицом — наверняка», — подумал Кир. Откуда у Кувайцева раскосые глаза и лунный лик, друг им не говорил, а спрашивать они стеснялись. Не обязательно, что кто-то из его родителей китаец — в СССР немало есть народностей с похожей внешностью.

В «Пекине» им понравилось — готовили здесь вкусно. Попробовали экзотические блюда, к примеру, маринованные яйца, утку по-пекински, пельмени на пару. Медуз, змей и лягушек в «Пекине» не готовили. Пили водку; коньяк, как объяснил Олег, с китайской кухней плохо сочетается. Кир заплатил за ужин шестьдесят рублей, включая чаевые — вполне нормально для четырех здоровых мужиков с отменным аппетитом.

Экзаменационная сессия пролетела быстро, и Кир вернулся в Минск, где вышел на работу и был немедленно вызван к заведующему отделением.

— Наконец-то вы приехали! — сказал ему Ботвинник.

— А что случилось? — удивился Кир.

— Нужно поставить металлокерамику высокому начальнику.

— Так есть другие техники, — пожал плечами Кир.

— Другие так не сделают — тут нужно идеально, чтоб сели сразу без коррекций. У вас так получается, они не смогут. Начальники не любят ездить на коррекции, поэтому нельзя опростоволоситься. Зачем нам неприятности, понятно?

Ботвинник выглядел встревоженным.

— Что за начальник? — не сдержался Кир.

— Секретарь ЦК компартии Белоруссии.

— А с какого боку он к нашей поликлинике? — Кир изумился. — У них же лечкомиссия.

— Не знаете вы, Константин… — поморщился Ботвинник. — Врачи и техники из лечкомиссии не лучшие в стране. Скажу вам больше, как бы не худшие. Условия работы там хорошие: им платят больше, а нагрузка меньше, жилье дают быстрее, чем обычным медикам. Поэтому большей частью там сидят блатные, — он махнул рукой. — Их пациенты это знают, и те из них, кто поумнее, если серьезно заболеет, у них не лечится. Идут к врачам обычных клиник, понятно — к самым знающим. Чтоб вы знали, — Ботвинник приосанился, — наше ортопедическое отделение — лучшее в республике. Поэтому и обратились.

— Понятно, сделаю, — заверил его Кир.

Обещание он выполнил. Работа оказалось сложной, но не настолько, чтоб не справиться. Отдав ее Ионовичу (его назначили быть ортопедом у секретаря ЦК, что и понятно), Кир о ней забыл — с ним не случалось получить протез на переделку. Приобретенное за десятилетия службы в прошлой жизни мастерство врача и инженера прижилось в новом теле идеально и позволяло выполнить работу без малейшего изъяна. Нередко помогал системник, присылая Киру объемные картинки челюстей — он их выстраивал мгновенно. Поэтому, взяв слепок, Кир безошибочно определял, где могут быть проблемы при изготовлении протеза. Случалось, добивался, чтоб слепок сняли заново. Врачи ворчали, но шли навстречу технику — в противном случае работать с этим пациентом он отказывался. На него пытались жаловаться заведующему отделением, но тот вставал на сторону Чернухи.

— Некачественный слепок, — объяснял обиженному ортопеду, — приведет к изготовлению моста с дефектом. Его придется переделать, а это лишняя работа для техника и ортопеда, плюс незапланированный расход материалов. Желаете все это оплатить из собственной зарплаты?

Желающих не находилось. В итоге у Чернухи в отделении сложилась репутация, как у Ионовича. Отличные специалисты, только зануды еще те. Врачи, косячившие с слепками, просили Людмилу Станиславовну не отдавать их Киру. Он это знал и только радовался, поскольку не любил скандалить.

Но о работе для начальника ему напомнили. Через неделю в техническую заглянула медсестра и объявила Киру:

— Семен Григорьевич велел зайти к нему.

Кир удивился, но отправился в кабинет заведующего отделением. Тот оказался не один: на стуле рядом с ним сидел мужчина — немолодой, лет эдак шестидесяти, с лицом крестьянина. Кир поздоровался.

— Вот, Александр Трифонович, техник, который делал зубы, — сообщил Ботвинник. — Константин Чернуха.

— Такой молоденький? — гость удивился.

— Но он лучший наш специалист, — поспешил его заверить заведующий отделением.

— Лет тебе сколько, Константин? — поинтересовался гость.

— 22, — ответил Кир.

— Молодец! Я Александр Трифонович Кузьмин, секретарь ЦК по идеологии. Приятно познакомиться.

Он подал Киру руку, и тот ее пожал.

— Сейчас вам расскажу историю, — Кузьмин заулыбался. — На днях заехал в лечкомиссию — мне спину прихватило, дай, думаю, заодно зайду к заведующему стоматологией, похвастаюсь зубами. Зашел, продемонстрировал, так он их разве не ощупал — рассматривал во все глаза. А после спрашивает: «Где делали? В Москве?» «Нет, — отвечаю, — в Минске, в обычной поликлинике». Он говорит: «Не может быть! Великолепная работа — хоть на выставку! Сколько коррекций было?» Отвечаю: «Ни одной, как посадили, так и ношу. Привык почти что сразу». А он опять: «Не может быть! Такого не бывает…» Я посоветовал ему у вас учиться, Семен Григорьевич. А то поставят человеку зубы, тот после мучается, к ним бегая на коррекции. Поэтому решил заехать в поликлинику и рассказать вам, а заодно и похвалить. Приятно, что у нас в республике работают такие замечательные люди.

— Спасибо, Александр Трифонович! — Ботвинник просто засиял. — Заверю вас, что и другие пациенты на нас не жалуются. А Константин наш — просто самородок, такие зубы делает, что и за границей не стыдно показать. Мне пациент один рассказывал. Был он в ФРГ, и у него спросили немцы: у кого он зубы делал и сколько заплатил? Он им ответил: в Минске, в обычной поликлинике и назвал им цену. Так не поверили: сказали, что не может быть, чтобы так качественно и дешево.

— Талантливую молодежь мы вырастили, — заключил Кузьмин.

— А Константин у нас еще писатель, — поспешил Ботвинник. — Заочно учится в Литературном институте, в Москве печатается. Вот! — он вытащил из ящика стола журнал, раскрыл на нужном месте и протянул секретарю ЦК журнал. Тот взял, взглянул на фотографию в нем, затем — на Кира.

— «Далекая звезда»… О чем рассказ?

— О враче-хирурге в далеком будущем.

— А почему не в нашем времени? — удивился секретарь ЦК.

— О них я мало знаю — все же техник, а не врач.

— А о тех, что в будущем, выходит, много? — сощурился Кузьмин.

— О них никто не знает, поэтому писать намного проще.

— Хитрец! — Кузьмин захохотал. — Но умный. Надумаете книгу издавать, обращайтесь. Поможем.

— Спасибо, но не нужно, — ответил Кир. — В издательстве «Молодая гвардия» в этом году выходит моя книга.

— И тут успел! — Кузьмин развел руками. — Талантливый человек во всем талантлив. В Союз писателей вступать планируете?

— Конечно, — Кир кивнул.

— Если возникнут сложности, обращайтесь, я дам вам телефон помощника.[3] А вы взамен подарите мне вашу книгу с автографом. Договорились? — он улыбнулся.

— Обязательно! — заверил Кир.

— Спасибо, до свидания.

Кузьмин встал и направился к дверям. Ботвинник устремился следом — проводить секретаря ЦК, а Кир отправился к себе в техническую.

* * *

Летели дни… Кир съездил в отпуск к матери, затем — на установочную сессию в Литинститут. Она закончилась в октябре, и в это время вышла его книга. Кир побывал в издательстве, забрал вторую часть гонорара и авторские экземпляры повести «Далекая звезда». Еще с десяток прикупил в издательстве, заранее их заказав. Книг нужно было много — Олегу, Виктору, Сергею и Амлинскому, само собой. Всем с дарственными надписями. Экземпляр для библиотеки института… В Минске своих подарков ожидали Ботвинник, Кац и главный врач Татьяна Алексеевна. И мать, конечно. Его журнал с рассказом она носила по соседям, рассказывая им с гордостью, что сын ее — писатель. И Кузьмину он обещал… Но, главное, представить свою книгу в Союз писателей БССР, чтобы вступить в него. Ведь это было целью Кира, ради которой он затеял эту бодягу с Литинститутом и повестью. Пребывание в Союзе несло высокий статус в местном обществе и позволяло в будущем заняться чем-нибудь другим. Чем, Кир пока не определился, но делать зубы всю оставшуюся жизнь он не собирался.

Вступлением в Союз Кир занялся по возвращении в столицу в Беларуси. Для этого следовало предоставить рекомендации от трех писателей, уже в Союзе состоящих, причем, не менее трех лет. Здесь здорово помог ему Сергей. Как оказалось, он ранее участвовал в семинарах для молодых писателей республики и многих знал в СП БССР. У Кострицы нашлись и адреса, и телефоны, еще он подсказал, к кому конкретно можно обратиться с фантастической повестью. Писатели-«деревенщики» рекомендацию бы Киру ни за что б не дали. Пришлось искать других. Кострица посоветовал для начала обратиться к Владимиру Короткевичу — живому классику национальной литературы.

Кир так и сделал: созвонился и приехал. Повез с собой коньяк, конфеты для жены писателя. Тот жил на улице Карла Маркса в «писательском» доме. Дверь посетителю открыл сам Короткевич. Одет он был в куртку от пижамы и семейные трусы. Живот огурцом, ноги непропорционально тонкие для такого тела. Лицо круглое с двойным подбородком, но приятное, без одутловатости как у алкоголиков. Кир знал, что классик много пьет, как прочие писатели в Союзе, но по нему не скажешь. На посетителя смотрели живые, ясные глаза. Кир поздоровался, назвал себя.

— А, молодой талант, — кивнул писатель и посторонился. — Заходи.

В кабинете Кир выставил на столик бутылку коньяка, выложил конфеты в цветной коробке и свою книжку. Писатель хмыкнул, но первым делом взял «Далекую звезду». Сначала заглянул в конец издания, где размещались выходные данные, затем открыл посередине и стал читать страницу. Перевернул ее, затем — другую, третью… Кир, сидя в кресле, предложенным ему писателем, следил за ним, волнуясь. Что скажет классик? Обругает и прогонит? Кир отдавал себе отчет, что по сравнению с произведения Короткевича его книжонка — жалкая поделка. Так продолжалось где-то с полчаса. Писатель наконец вздохнул и отложил издание.

— Интересно, — заключил и посмотрел на Кира. — А почему не на белорусском языке?

— Так после вас писать на нем мне стыдно. Вы задали такую планку, — Кир указал на потолок, — что не допрыгнуть.

— Вот как? — писатель удивился. — Не говорили мне такого. Какое из моих произведений понравилось?

— Все замечательные, — отозвался Кир. — Но, если выбирать среди шедевров, то ближе всех «Сивая[4] легенда».

— Почему? — вновь удивился Короткевич.

— Язык великолепный — сочный, поэтичный. Вся повесть как поэма. Мне не понятно, как вам удалось всего лишь в четырех главах раскрыть эпоху. Герои яркие, живые. У вас даже наемник из Швейцарии в душе поэт.

— Гм! — Короткевич улыбнулся. — Молодой я был, когда ее писал. Ладно, дам тебе рекомендацию. Талант заметен в книжке, талантам нужно помогать.

От Короткевича Кир вышел захмелевшим, зато с рекомендацией от классика. С двумя другими вышло проще: Кир предъявлял писателям рекомендацию от Короткевича, и те немедленно соглашались написать свою. Авторитет живого классика довлел над рядовыми членами Союза. Хотя коньяк им тоже нравился…

Кир съездил в Дом литератора на Фрунзе, 5, в приемной председателя Союза оставил свои книги, заявление и собранные им рекомендации. Их приняли и наказали ждать рассмотрения на секции прозы, которое состоялось через две недели. Идя на заседание, Кир не тревожился — не может быть, чтобы прозаики не согласились с рекомендацией живого классика. Но он ошибся…

Обсуждение произведения молодого кандидата на вступление в Союз писателей по духу и характеру выступлений напоминало первый семинар Амлинского. Чего Кир там только не услышал! Что проза у него незрелая, идеологически не выдержанная, а тема вообще отстой. Какая-то фантастика, происходящая в далеком будущем, в то время как в республике ждет отображения в литературе труд рабочих и колхозников, ученых, инженеров… Что жалкие потуги соискателя на место уважаемом Союзе безмерно далеки от традиций славной белорусской прозы. Особенно неистовствовала дама с фамилией Космач.

— Фантастыка наогул[5] не литаратура, — шипела, брызгая слюнями. — Яе прыдумали на Западе, каб падмануть людзей, увесци их ад акружающей действительности. Наш прынцып — реализм.

Кир не сдержался:

— А как же Гоголь, Салтыков-Щедрин, наш Короткевич, наконец? — спросил у разъяренной дамы. — Они фантастику писали.

— Брехня!

— Неужели? — Кир усмехнулся. — Кузнец Вакула Гоголя летает верхом на черте. У Салтыкова-Щедрина в «Истории одного города» в голове чиновника присутствует органчик, играющий мелодии. У Короткевича Гервасий Выливаха[6] играет в шахматы с Смертью. И это реализм?

— Какой, глянь, грамотный! — скривилась Космач.

— Студент Литературного института.

— Что этот институт! — махнула рукой дама. — Куда похуже будет, чем наш филфак в БГУ.

— Неужели? — Кир не сдержался. — Элитарный вуз, где лучшие преподаватели Советского Союза, хуже, чем ваш занюханный филфак?

Его слова взорвали обсуждение, поскольку большинство на нем присутствовавших этот филфак как раз закончили, чем и гордились.

— Хам! Не давать яму рекомендацию! Пускай в своей Москве в союз вступает! — неслось со всех сторон.

— Тым больш, што на расейскай мове пиша, — добавила Космач. — Такие нам в Союзе не патрэбны.[7]

Кир плюнул и ушел. День он переживал, а после вспомнил Кузьмина и позвонил его помощнику, которому и рассказал об обсуждении на секции прозы.

— Что так сказала? — переспросил помощник. — Что авторы русскоязычной прозы в Союзе не нужны?

— Сам это слышал, — заверил Кир. — Да и другие тоже… Еще кричали, чтобы в Москву я убирался и там в Союз писателей вступал.

— Я понял вас, — сказал помощник. — Не переживайте, Константин Васильевич. Как полагаю, ситуацию поправят…

* * *

Звонок по телефону правительственной связи.

— Здравствуйте, Евгений Иванович. Узнали?

— Конечно, Александр Трифонович! Приветствую сердечно! Рад слышать вас.

— А я не радуюсь, Евгений Иванович. Мне тут такое сообщили… Хоть стой, хоть падай.

— Что конкретно, Александр Трифонович? — Скурко[8] насторожился.

— На секции прозы Союза обсуждали книгу Чернухи Константина и отказали молодому автору в рекомендации для вступления. Причиной стало то, что пишет он на русском языке.

— Не может быть! Русскоязычных мы тоже принимаем.

— Жаль, что вы не знаете подробностей, а следовало бы. Ему кричали, чтоб уезжал в Москву и там вступал в Союз, мол, в Белоруссии такие не нужны. Тон в этом шабаше задавала писательница по фамилии Космач. Я, честно говоря, такой не знаю и никогда о ней не слышал. Как это согласуется с политикой партии о равенстве национальностей в стране? Или у вас там правят бал нацмены?

— Обещаю, Александр Тихонович, что разберусь немедленно! — поспешил Скурко. — Мы все поправим, а виновную накажем.

— Что ж, действуйте. И, кстати, о Чернухе. Читал я его книгу — человек талантливый. Работает зубным техником в поликлинике, где его очень хвалят. Он труженик, передовик соревнования, мастер своего дела. Заочно учится в Литературном институте, в Москве печатается. Если уж таких не принимать в Союз писателей…

— Примем непременно! — пообещал Скурко.

— Рад это слышать. До свидания…

Скурко немедленно собрал на совещание секретарей правления. Тут нужно сделать отступление. В своем кругу секретари общались на русском языке. Так требовал Скурко. Мовой он владел отменно и не терпел, когда ее коверкали другие. У секретарей же это было сплошь и рядом, в разговорах они болтали на трасянке.[9]

— Кузьмин мне позвонил, — сказал Скурко собравшимся, — и сделал выволочку. Так стыдно было! Да что вы тут творите? Микола, — он посмотрел на секретаря по работе с молодыми авторами, — книгу Чернухи вы на секции прозы обсуждали?

— Было, — тот кивнул. — Не рекомендовали для вступления.

— По какой причине?

— Ну… — секретарь замялся. — Незрелый автор, фантастику какую-то пишет.

— Еще на русском языке, — насупился Скурко. — И вы ему об этом заявили в присутствии свидетелей. Дескать, такие не нужны. Пусть отправляется в Москву и там в Союз вступает. Было?

— Так это Космач, — секретарь вздохнул. — Она же дура и не следит за языком.

— А почему она участвует в работе секции? Кто пригласил?

— Я, — секретарь понурился. — Надо было этого Чернуху завалить на обсуждении. Зачем нам здесь русскоязычный, да еще фантаст? Не знал, что он знакомый Кузьмина.

— А пусть бы не был! Соображать же надо, что можно говорить. Он написал бы жалобу в ЦК, они б устроили проверку и нашли б в Союзе сборище нацменов. Мне так Кузьмин и заявил. Хорошо, что обошлось его звонком, иначе б стало кисло. После проверки сделали б оргвыводы. Вы потеряли б свои должности, да и меня могли б турнуть. Пусть даже отбрехались, но, если бы в Москве узнали… Срезали б нам квоту на переводы, и плакали бы наши гонорары.[10] Понятно?

— Да, — ответили секретари почти что хором. — Что сделать нужно?

— Чернуху принимаем в Союз писателей решением правления — немедленно. В Литфонд, естественно. Надеюсь, возражений нет?

Все закрутили головами.

— Космач вывести из состава комиссии по приему новых членов за высказывания, идущие вразрез с политикой партии. И впредь чтоб духу ее не было на обсуждениях! Уразумели?

Секретари кивнули. Скурко же мысленно вздохнул: в Правлении она останется и будет гадить, голосуя против всех решений. Злопамятная дама.

— Микола, свяжешься с Чернухой. Извинишься перед ним и сообщишь: правление разобралось и приняло его в Союз писателей. Удостоверение вручу я лично.

— Сделаю, — ответил секретарь…

* * *

Кир не подозревал, какие говны забурлили в писательской верхушке после того, как он позвонил помощнику секретаря ЦК, но то, что тот вмешался, догадался. Чернуху вызвали на Фрунзе, 5, где председатель, фальшиво улыбаясь, вручил ему удостоверение члена Союза писателей БССР. Кир навестил Литфонд и, получив письмо в горисполком с просьбой помочь ему с квартирой, отнес его начальнице жилищного управления. Та написала резолюцию на документе, после чего отправила просителя к сотруднице рангом ниже. Той Кир сказал, кем он работает, привычно заглянул в пасть дамы и пообещал керамику — без очереди и по государственным тарифам. Был ею понят.

— Государственной квартиры придется долго ждать, — сказал ему дама. — Не меньше пары лет. Тут я помочь вам не смогу, поскольку очередь для льготников большая. Но, если нужно поскорее, можем включить в кооператив — заселитесь хоть завтра.

— Включайте, — согласился Кир. Деньги были — гонорары он отнес в сберкассу, где накопилось свыше шести тысячи рублей.

— Если не спешите, то есть хороший вариант — кооператив от оборонного завода в микрорайоне Серебрянка, неподалеку от поликлиники, где вы работаете. Рекомендую. Квартиры там улучшенной планировки, богатая отделка — паркет и плитка в ванной и на кухне. Десять процентов жилья кооператив отдаст горисполкому, как принято. Из этой квоты выделим вам двушку, поскольку как писатель имеете право на дополнительную комнату. Дом только заложили, сдадут в апреле. Потерпите?

— Потерплю, — ответил Кир.

А почему б и нет? Съемная квартира оплачена вперед, аренда завершается в июне. Как раз успеет перебраться в собственную двушку.

— Тогда выписываю документы…

Кир побывал в сберкассе, где предъявил квитанцию от исполкома и внес вступительный взнос в кооператив — 2200 рублей. После чего решил отметить событие в ресторане, собрав там тех, с кем свел тесное знакомство в Минске — ребят из общежития, Ботвинника и Каца, Сергея с Машей, разумеется. Занятый всем этим, он не обращал внимания на происходившие в стране события. В ноябре скончался Брежнев, его сменил Андропов. В поликлинике говорили, что вновь назначенный генсек закручивает гайки, усиливая дисциплину. В кинотеатрах на дневных сеансах вдруг появляются дружинники с милицией и требуют от зрителей объяснить, почему они не на работе. Могут явиться в ресторан, поинтересоваться у гуляющей компании, с чего они там выпивают днем. Никто этих дружинников не видел, но говорили много. Кир, слушая, лишь пожимал плечами. Его это нисколько не касалось — в кино он днем не ходит, компанию в ресторане он собирает вечером. Уже и столик заказал. Он не представлял, насколько ошибается…

[1] Распространенная практика в то время.

[2] ВМОЛКА — Военно-медицинская ордена Ленина Краснознаменная академия им. С. М. Кирова.

[3] Возможно, эта сцена кому-то покажется неправдоподобной, но А. Т. Кузьмин, секретарь по идеологии ЦК КПБ в то время, реально много помогал писателям республики и не давал их в обиду. Был человеком либеральных (в лучшем смысле этого слова) взглядов, открытым и доступным. Писатели его боготворили. К слову, фронтовик, в войну командовал звеном бомбардировщиков.

[4] Сивая — седая (бел.)

[5] Наогул — вообще (бел.)

[6] Гервасий Выливаха — главный герой повести Короткевича «Ладья Отчаянья».

[7] Не патрэбны — не нужны (бел.)

[8] Скурко Евгений Иванович (Максим Танк) в то время возглавлял Союз писателей БССР.

[9] Трасянка — жаргон из смеси белорусского и русского языков.

[10] В СССР существовали квоты на публикацию переводов книг писателей из республик, чем активно пользовались местные литературные начальники для зарабатывания гонораров.