День седьмой. Поздний ужин

Умеет же человек испортить аппетит! Суп, конечно, не потерял своей привлекательности, это было невозможно. Но просто взять и начать есть я не могла. Так и сидела с ложкой в руке, глядя куда-то в тарелку.

— Ты ешь, остынет, — дружески посоветовал Швецов.

— А ты таких вопросов не задавай прямо под руку, — огрызнулась я.

— Вопрос о продолжительности моей жизни лишает тебя аппетита? Интересно, с чего бы это? — нежнейшим, вкрадчивым голосом спросил он.

— Знаешь, что? — решилась я, приведя мысли в относительный порядок. — Давай ты всё-таки дашь мне поесть без вопросов. Лучше расскажи, что ты сам об этом знаешь, чтобы мне не приходилось рассказывать то, о чем ты в курсе.

— Это довольно очевидный способ не сказать ничего лишнего, не согласующегося с другими версиями, — улыбнулся Швецов.

— Это довольно очевидный способ поесть! — вызверилась я. — Я вообще говорила тебе, что раньше завтрашнего обеда говорить нормально не смогу, а ты все равно от меня этого требуешь, тогда давай иди навстречу и рассказывай сам, пока я ем.

— Ладно тебе, можно подумать, я тебе нож к горлу приставил, — примирительно поднял руки он.

— Хуже: ты поставил передо мной тарелку. Серьезно: я ем, ты рассказываешь. Потом наоборот. Договорились?

— Ладно, договорились. В общем, так. Эта твоя мадам Зубарева пыталась шокировать меня обалденно свежей новостью, что я скоро умру. Но новость, честно говоря, уже слегка протухла. Я к тому времени многое успел вспомнить. Так странно это заклинание устроено: вроде бы, его уже нет, память ничто не блокирует, а я ведь не вспомнил всё разом, когда вы его сняли. Надо специально о чем-то подумать, чтобы по ассоциации всплыло какое-нибудь воспоминание из забытых. Иногда целая очередь воспоминаний. Но им нужен триггер, сами они не приходят.

— И что ты вспомнил? — спросила я между двумя ложками супа. «И что тебя стриггерило?»

Швецов отвернулся к плите, перемешать мясо на сковородке.

— Это, наверное, было очень смешно — смотреть, как я вообще не понимаю, в чем проблема, да?

Вообще-то, предполагалось, что он будет рассказывать, а не спрашивать.

— Вообще ничего смешного, — сказала я, сделав небольшой перерыв в поедании супа. — Это ужасно бесило. Хотелось с тобой всё обсудить, а обсудить невозможно. Так себе ощущение, не рекомендую.

И замолчала. У меня тут всё еще суп, в конце концов. Швецов тоже немного помолчал. Потом все-таки начал:

— Это была одна из первых вещей, которые я вспомнил. Как Эля пришла домой поздно вечером, бледная, вся в слезах. Я её такой никогда не видел. Ей всегда было так важно, как она выглядит, а тут у неё тушь вся размазалась вокруг глаз, а она не замечала. Я её спросил, что у неё случилось и кого надо убить, куда ехать, чем помочь, а она разрыдалась, её буквально трясло, и сказала, что это не поможет, что она сама виновата, она сделала вещи, которые делать было нельзя, и теперь заплатит за это жизнью.

Я тихо отодвинула пустую тарелку из-под супа. Швецов замер над плитой, там что-то потрескивало, но я не решилась напоминать ему, что надо бы, наверное, опять что-нибудь там помешать. Сидела тихо, как мышь, ждала. Он опомнился сам, перемешал содержимое сковородки и снял её с огня.

— Я, конечно, начал её расспрашивать, в чём дело. И она сказала: «Ты не поймешь, это законы магии». Я сейчас думаю, я ведь после этого должен был сразу отвлечься, да? Я не должен был этого запомнить. Так ведь заклинание работало. Но я почему-то всё понял. И не удивился, принял как должное. И начал её расспрашивать, что можно сделать. А она говорила, что ничего, и плакала. Я не мог этого видеть, я никогда её такой не видел, я паниковал. В какой-то момент я сказал что-то вроде: «Если бы я мог расплатиться вместо тебя». Она сначала отмахнулась, потом немного затихла, потом опять заплакала, спросила, неужели я это серьёзно. Я сказал, что да.

Швецов закончил перекладывать картошку, поставил тарелку передо мной. Сел напротив.

— А знаешь, что самое интересное, Инна?

— Что?

— У меня два таких воспоминания, очень похожих. Одно — вот это, поздний вечер, ноябрь. А второе — февральское, был день, Лена была в школе. Оба разговора почти одинаковые, как по нотам. Она так же плакала, я задавал те же вопросы. А потом говорил, что готов был бы умереть вместо неё.

И ведь он действительно был готов умереть за неё. А она этого вообще не стоила. «А кто такого стоит? Ты, что ли, Инна? Нет? Вот и сиди молча».

— И что было дальше? — спросила я вопреки решению сидеть молча.

— Какой-то ритуал был дальше, — мрачно сказал Швецов. — Я его уже подробно описал и твоей матушке, и Зубаревой, так что давай я не буду повторять в третий раз. Был ритуал. Но не сразу, сначала Эля ещё несколько раз спросила меня, правда ли я согласен. Потом осторожно сказала, что есть способ именно так и сделать, купить её жизнь за мою жизнь. Я был готов.

Он был готов. Просто взять и умереть за свою жену. Герои среди нас, за ногу их. Интересно, ради меня кто-нибудь когда-нибудь будет на такое готов? Хотя бы под приворотом! Приворот ведь вызывает любовь, он не вызывает героизм. Под приворотом человек способен примерно на то же, что сделал бы и без приворота, если бы очень кого-то любил.

— И что, она прямо тут же развернула ритуал?

— В первый раз нет. В первый раз она почти сразу ушла, сказала, что ей нужно всё подготовить. Это заняло несколько часов. А вот во второй раз у неё всё сразу было приготовлено.

«Потому что она знала, что ты согласишься. И разыгрывала перед тобой трагедию».

— И что было после ритуала?

— Вот поверишь ли, ничего. Я почти сразу про ритуал забыл, чувствовал себя как обычно, Эля тоже вела себя как всегда. Скоро уехала. Оба раза. Болеть и уставать я начал уже позже.

— То есть это ты сейчас больной и уставший? — я посмотрела на Швецова, огребшего сегодня неприятных воспоминаний, потом развлекавшего мою маму, потом проведшего переговоры с Ириной Евгеньевной, где-то в процессе приготовившего еще еды и теперь вполне готового сварить нам кофе и болтать. Это ж насколько он был энергичен до проклятий?

— Ну, не так сильно, разве что слегка. С тех пор, как в доме появились эти псины, которые волкодавы, мне стало полегче, — немного поколебавшись, он спросил: — Как думаешь, Эля их специально добыла, чтобы я смог прожить дольше?

От него так сильно фонило надеждой, что я даже не сразу нашлась с ответом. Это было почти физически больно.

— Не знаю. Честное слово, даже не могу придумать ни «за», ни «против» такой версии. Я же её вообще не знаю. Я её даже не видела никогда.

— Вот и я не знаю, — вздохнул он. — Я, похоже, тоже вообще её не знаю. Инна, чем она вообще занималась?

— Тебе Ирина Евгеньевна не рассказала?

— Нет, я только и понял, что это что-то противозаконное.

Я посмотрела на картошку, которую едва успела уполовинить.

— Заноси этот вопрос в список, а пока давай еще немножко поговоришь ты. До чего вы договорились с Ириной Евгеньевной?

— Договорились до того, что я буду каждый день звонить Эле и свяжусь с Комхраном, когда наконец дозвонюсь. А Эле выдам заготовленную легенду насчет подозрительной женщины, которая нас преследовала, и из-за которой мы сорвались на дачу. Ни про тебя, ни про Комхран я ничего говорить не буду. С моей стороны — это. И разрешение на доступ в дом для нескольких человек из команды Зубаревой. А с её стороны — защита для нас с Леной. И магическая подпитка для меня, в виде целебных артефактов и ещё какой-то лабуды. Она уверяет, что с их помощью я смогу протянуть подольше, хотя не сказала, на сколько дольше и сколько мне вообще осталось. Исходя из чего я возвращаюсь к первому вопросу. Ты готова отвечать?

Разумеется, я не была готова. Но поскольку картошку я доела, аргументированных возражений у меня не было.

— Да, я готова.

— Тогда давай, у меня там кофе почти дошёл.