Глава 5

Влад протянул Арине ключи от квартиры – несколько мгновений она растерянно смотрела на связку, а потом сказала:

– Я с тобой.

Он устало вздохнул. Вот только девчонки из другого мира и не хватает на задержании возможного заложного. Самое место ей в штурмовой группе.

– Ни в коем случае, – ответил Филин. Арина приоткрыла было рот, и он добавил резче, чем собирался: – И не спорь со мной, пожалуйста. Тебе там делать нечего.

Арина нахмурилась и вдруг стала похожа на Лизу – настолько, что Филин посмотрел ей под ноги: не проявилась ли там воронья Тень?

– Потому что там работают серьезные взрослые дяди, которым я буду мешать? – спросила она.

– Потому что он опасен, – произнес Филин. – Ты сама видела, как он может заморочить голову. А если возьмет тебя в заложники? А если он вооружен?

Хотя, что значит “если”…

– Влад. Ты и к русалкам меня не хотел брать, – Арина смотрела на него с такой мольбой и надеждой, что Филину сделалось неуютно. – А я тебе пригодилась.

Он вздохнул. Машинально отметил, что они перешли на “ты”.

– Однажды мою подругу детства убили у меня на глазах, – произнес он, и во взгляде Арины мелькнуло понимание, словно где-то в ее мыслях окончательно сложился какой-то пазл. – И я ничего не мог с ней сделать. Мы оба были в плену Кирилла Окопченко, серийного убийцы, он заставил нас обратиться и сожрал ее.

Ноздри Арины дрогнули.

– Нам тогда было десять, мы ходили в один детский сад, потом в одну школу, – продолжал Филин. Он давным-давно никому об этом не рассказывал, потому что все и так знали его историю. И сейчас ему казалось, что он снял корку с раны и вычищает яд. – Наверно, она была моя первая любовь, не знаю… но я не смог ее спасти. И живу с этим уже много лет. И не хочу добавить в список еще и тебя.

Девушка нахмурилась. Осторожно, словно боясь спугнуть, погладила его по плечу – сейчас в ее взгляде не было ничего, кроме сочувствия и тоски.

– Влад, ты был ребенок. Ты ничего не мог сделать против взрослого убийцы.

Филин усмехнулся.

– Я все-таки сделал кое-что. Но это ее не вернуло. Это ничего не исправило. Так что иди домой. Посмотри какую-нибудь киношку, чаю попей. Шаурма, опять же.

Он не знал, как еще говорить. Понимал, что выглядит бестолковым и неубедительным, даже рассказав Арине о самом большом своем горе. Наверно, все дело в том, что филины одиночки – и им нет смысла кому-то раскрывать сердце. Вот он и не умеет сделать это так, чтобы его поняли.

– А если я просто в машине посижу? – спросила Арина, и Филин мысленно выругался. – Ты же не в маршрутке туда поедешь? Вот я и посижу, никуда не пойду. Просто посмотрю. В конце концов, мы же… напарники. И ты так не волновался, когда велел мне лезть за руль, а сам улетел.

Филину захотелось схватиться за голову. Сказать что-нибудь резкое, даже грубое, чтобы осадить эту невыносимую девчонку, которая не слушает его и не слышит.

– Ты сделаешь меня уязвимым, – произнес он. – Всех, кто там будет. Он тебя видел, он знает, что мы работаем вместе. Возьмет тебя в заложники и прикажет нам перестрелять друг друга. И что тогда?

Арина вздохнула. Взяла ключи из ее руки – пальцы оказались прохладными и влажными.

– Хорошо, – кивнула она. – Ты… в общем, будь осторожен, ладно?

– И ты, – Филин вздохнул. – Надеюсь, мы его возьмем.

Вместе они дошли до парковки – город залили бархатные сумерки с холодными осенними нотками. До осени еще почти месяц, но она уже шепчет: я иду – и парочки на скамейках теснее прижимаются друг к другу. Когда Влад открыл дверь машины, Арина вдруг шмыгнула носом – такая хрупкая, такая маленькая в этих сумерках – и сказала:

– В общем, я дома. Ну, то есть, в твоей квартире. Договорились.

– Я все тебе расскажу, – пообещал Филин и сел за руль.

До Энгельса, семнадцать он добрался через десять минут – оставил машину в одном из дворов, не доезжая до нужного дома, и пошел пешком. Нужный двор был самым обычным – старым, заросшим, несмотря на центр города и цену на квартиры в хрущевках выше, чем в новостройках. Компания приподъездных старух на скамейках о чем-то живо беседовала с бомжом, который при этом не забывал копаться в мусорном баке, выуживая немудреную добычу.

Влад подошел, бросил в бак какой-то чек, который завалялся в кармане, и негромко сказал:

– Ну ты и приоделся, не узнать.

Сычев усмехнулся.

– Да вон, дамы говорят, что я видный мужчина, а такой херней страдаю. Надо мне остепениться, работу найти, женщину хорошую…

Он покосился в сторону подъезда и добавил:

– Двушка на втором этаже, окна на улицу. Снимает какой-то мутный тип с конца июля.

– Он дома? – спросил Филин, невольно ощутив то голодное возбуждение, которое охватывало его, когда он в птичьем облике вылетал на охоту. Пальцы дрогнули, готовясь выпустить когти, вонзить их в загривок жертвы.

– Дома. Свет не горит, но штора шевельнулась, – Сычев осклабился, показал мятый пакет из супермаркета, в котором что-то позвякивало. – Я там под окнами пару бутылок собрал, заодно посмотрел.

Он сощурился в сторону старух, которые смотрели на него с нескрываемым сочувствием, и добавил:

– Дверь обычная, деревянная. В квартире больше никого.

Филин кивнул.

– Я буду под балконом, – произнес Сычев. – Спеленаю голубчика, если будет прыгать.

Вскоре окончательно стемнело, и старухи разошлись по домам. В домах вспыхивали окна, и Филин видел, как люди за ними садятся ужинать, пьют чай, смотрят телевизор. Никто из них сейчас не знал, что во дворе их дома готовится спецоперация – переодетые оперативники из УГРО заняли позиции у мусорных баков и детской площадки, а в тени берёз притаился серый микроавтобус с затемненными стеклами – внутри сидели бойцы ОМОНа в полной экипировке, проверяя затворы «Вепрей».

А Арина сейчас сидит в гостиной Филина – на экране телевизора вечерние новости или какой-нибудь сериал, и ни одна мразь ее не тронет. Он подумал об этом и ощутил странное спокойствие.

Где-то рядом щелкнула рация, и Филин услышал:

– Объект в квартире. Свет не горит, но движение фиксирую.

Филин представил человеческую тень в свежей медицинской маске. Почему-то убийца Эухены не снимал ее даже когда оставался один, словно боялся собственного облика – Влад сам не знал, почему вдруг так подумал.

Потом все было словно в кино: когда-то Влад обожал сериалы про полицию – в них, то наивных, то грубых, всегда побеждало добро, и это помогало ему справиться с болью. Вот и сейчас черные тени в бронежилетах скользнули в подъезд, бесшумно двинулись по лестнице.

– Группа захвата на позиции. Ждем команды.

– Вперед.

Дом наполнился грохотом от тарана, который вынес дверь в квартиру.

– Полиция! На пол!

Филин вошел вместе с бойцами – видеокамера его смартфона была включена на тот случай, если убийца Эухены так силен, что сумеет запудрить всем мозги. В хрущевке царила тьма и кисловато-затхлый запах помещения, в котором давно не проветривали.

Прихожая, кухня с чашкой и тарелкой с какими-то объедками на столе, зал, спальня, маленькая кладовая. Квартира была пуста, и омоновцы опустили оружие.

– Чисто! – услышал Влад. – Чисто!

На балконе мелькнула растрепанная птичья тень – Сычев обратился, толкнул дверь плечом.

– Какого хрена? – растерянно спросил он. – На кухне занавеска шевельнулась две минуты назад! Куда он делся-то через закрытые двери?

Щелкнул выключатель, заливая квартиру тусклым безжизненным светом. Влад устало запрокинул голову. Опустил руку с телефоном – запись все еще шла, и не было на ней ничего полезного.

Клетка опустела. Птичка улетела.

Птич-ка.

***

Новгород, 2003

Он, наверно, больше не придет. Сгинул где-нибудь, утратив свое совершенство, о котором так пекся.

Влад лежал на ледяном бетонном полу подвала, подтянув ноги к груди, и считал до ста и обратно. Когда-то мама сказала, что это хороший способ успокоиться и справиться, например, с тошнотой – но она и подумать не могла, что ее сын будет пользоваться этим способом в непроглядной тьме подвала, в плену у психопата.

Он не знал, сколько времени прошло с того момента, когда убийца Лизы убрался, зажимая рукой глаз. Может, час. Может, год. Может, там, снаружи, вообще не осталось никого, кто помнил бы Влада – а сам он умер и даже не понял этого. В подвале пахло мочой и кровью, одно из перьев Лизы щекотало Владу щеку – сначала он плакал, потом перестал.

Где-то далеко-далеко все еще длился их вечер, и Лиза взлетала на качелях над грязным двором и кричала: “Влад, смотри! Я лечу!” Где-то в бесконечном далеке она еще была.

Если человек умирает, его Тень улетает и тает. Если человек умирает в Теневом облике, остается его суть – птица, зверь, рептилия.

От Лизы ничего не осталось.

Влад всхлипывал. Сунул в рот грязный палец, как делал еще до детского сада, пока отец не решил проблему ремнем. Но здесь во мраке нет ни отца, ни его ремня – ничего не было, кроме бесконечной липкой тьмы, которая шептала: “Я скоро вернусь, птичка. Совсем скоро. Жди”.

Влад лежал, скорчившись, словно зародыш, думал о родителях, школе, домашних заданиях, которые они никогда не будут делать с Лизой, и играх, в которые им больше не поиграть.

Лиза боялась инопланетян и привидений. А самый страшный страх, оказывается, выглядел спокойно и мирно. Тем, к чему нельзя подготовиться. Нельзя улететь, даже если у тебя есть крылья.

Когда вдалеке послышались шаги, а потом над головой сразу затопала сотня торопливых ног, Влад даже не шевельнулся. Свет вспыхнул, ударил по глазам многохвостой плеткой, вышибая слезы.

– Здесь ребенок!

– Осторожно!

– Да твою же мать… Малой, ты жив?

В подвале, залитом светом, сразу оказалось как-то очень много людей. Один из них, крепкий мужчина в светло-сером костюме, подхватил Влада на руки и почти бегом бросился к выходу. Влад чувствовал тепло его тела, ловил тяжелые резкие удары чужого сердца, и ужас, с которым он сросся во тьме, неохотно отступал.

– Жив! – заорал мужчина в костюме во все горло. – Жив!

Влад не запомнил, как оказался снаружи: просто вдруг понял, что он уже не в подвале, в ледяной тьме, а на улице. Было утро, солнце весело заливало домик и сад, а снаружи разливалось целое человеческое море – оно шумело и кричало, оно выло, словно по покойнику, и милиция едва справлялась, удерживая оцепление.

Небо было чистым и синим. И где-то там, в этой невинной утренней синеве Лиза улетала навсегда.

А Влад оставался.

***

– Наверно, он увидел сыча на дереве, – предположил Филин. – Узнал Тень, а не птицу. Сбежал.

Сычев устало провел ладонями по лицу.

– Во-первых, я был далеко и в ветвях, – сердито откликнулся он. – Не мог этот гад меня увидеть. Во-вторых, тут до парка две минуты. А там водятся сычи. Ничего необычного.

Филин прошел по квартире, еще раз включив телефон на запись видео. Ничего. Никого. Обычная съемная хрущевка, в которой ремонт делали еще в девяностых. Никаких глупостей вроде пластиковых окон – только тоскливый скрип открытой форточки да забытая вата между рамами. Стены санузла выкрашены в зеленоватый цвет, краска растрескалась и облетает. На кухне старая колонка и такая же старая колченогая плита со смешным прозвищем “козлик”.

Красота.

– Возможно, он ушел наверх, – предположил Сычев. – Почуял, что дело скверно, успел выбежать до начала штурма, спрятался в одной из квартир. Хотя бабки сказали, что у него тут приятелей нет.

Филин вздохнул. Выключил запись.

– Что еще бабки сказали?

– Много. Их вообще было не заткнуть. Хозяйка квартиры сдала ее в конце июля. Сама уехала к детям в Саратов. Типок очень мутный, почти все время ходил в медицинской маске. Болеет чем-то. Но вежливый, всегда здоровался. Одна из бабок видела его без маски – говорит, какая-то расплывчатая внешность. Смотришь на него, а потом не узнаешь, если увидишь. Человек без лица.

Филин понимающе кивнул.

– И без лица, и без вещей, – произнес он. – Посмотри, тут ничего личного. Ни зубной щетки, ни пены для бритья, ни смены белья.

– Может, он все хранил в сумке? – предположил Сычев. – Почувствовал шухер, сумку в руки и бежать?

Филин пожал плечами.

– Двери-то в подъезде не открывались и не закрывались, – сказал он. – Никто не выходил. Подъезд хорошо освещен, с улицы все было видно. Как можно исчезнуть из закрытой квартиры?

Сычев пожал плечами.

Когда они вышли на улицу, Андрей с удовольствием стянул с себя грязный прикид, сгрузил его в урну и вдруг предположил:

– Слушай, а если он как кот прайми? Им ведь тоже из закрытой квартиры выйти – пара пустяков.

– Где ты видел таких людей, как кот прайми? – спросил Влад. Сычев только плечами пожал.

– Нигде. Но он ведь куда-то делся, правильно? Если не человек, тогда точно заложный. Ему и вещи не нужны, и морду он прячет потому, что она гниет. Но и заложные вот так сквозь стены не проходят.

Филин согласно кивнул. Иногда заложными движет желание завершить важное дело, которое они не смогли закончить в земной жизни. И получается, что Эухена настолько глубоко оскорбила его своим отказом, что он, не получив успокоения, решил убить и осквернить ее. Возможно, надеялся, что тогда станет легче, и посмертие больше не будет настолько отвратительным и жутким.

Тогда, выходит, Зеленцов прав. Убийца не собирает Тени экзотов, никакой серией здесь не пахнет, как и новым Окопченко. Просто заложный решил довести свое дело до конца.

Убийство из мести и ревности. Вот и все. Маргарита и остальные экзоты могут спать спокойно.

– Хреново, – произнес Влад. – Мы лишили его машины. Выгнали из берлоги. Где его теперь искать?

Они вышли со двора на улицу Энгельса и пошли вдоль трамвайных путей. Со стороны проспекта доносился шум машин и рев мотоциклов, а здесь было тихо. Мягко горели фонари, вывеска круглосуточной аптеки сияла нежно-зеленым, и Сычев кивнул в ее сторону.

– Я, кстати, выяснил. Вон там он маски покупал.

Они поднялись по лестнице, вошли в аптеку – звякнул колокольчик, и девушка в белом халате за прилавком оторвалась от телефона. Взгляд у нее был смятым и усталым.

– Владислав Филин, Турьевский межрайонный следственный отдел, – представился Влад, предъявив документы. – Ищем молодого человека, двадцать пять-тридцать пять лет, красно-белый спортивный костюм, кепка с бультерьером. Покупал в этой аптеке медицинские маски.

Девушка кивнула.

– Да. Сегодня заходил такой. Купил большую упаковку масок, платил наличными, – она брезгливо скривилась, пощелкала пальцами. – Запах от него, знаете, гнилой какой-то. Чувствуете? Еще осталось.

Филин дернул ноздрями и уловил что-то грязно-горячее. Такое, от чего волосы начинали шевелиться, а загривок сводило. Запах хищника, волка, который ушел от загонщиков.

– Во сколько заходил? – спросил Филин. Аптекарша посмотрела на круглые белые часы на стене.

– Да вот буквально минут десять назад. У него еще спортивная сумка была в руках, он маски убрал и отчалил.

Филин и Сычев переглянулись. Они как раз выходили из квартиры – а убийца Эухены напоследок затаривался масками в привычном месте и шел искать новое укрытие.

– Его кто-нибудь ждал на улице? – спросил Влад. – Не заметили?

Девушка неопределенно пожала плечами.

– Вроде нет. Кто такого вонючку будет ждать.

– Он разлагается, – произнес Сычев, когда они вышли на улицу, в теплый августовский вечер. – Он точно заложный.

– Заложный, который сидит на мефедроне и после смерти. По привычке, наверно, – откликнулся Влад. – Значит, будем трясти барыг.

***

Арина проснулась, когда в прихожей кто-то зашумел.

Встрепенувшись, она села на диване – телевизор едва слышно тасовал кадры какой-то турецкой драмы, Влад заглянул в гостиную и спросил:

– Ты чего не спишь?

– Тебя жду, – ответила Арина. В первые мгновения спросонья она не поняла, где вообще находится, и кто этот человек – потом все вспомнила и спросила: – Вы его взяли?

Филин нахмурился. Отрицательно качнул головой.

– Нет. Ворвались в пустую квартиру, запертую изнутри.

От него веяло тяжелой усталостью и разочарованием. Арина поднялась с дивана, подошла – Влад усмехнулся, дотронулся до ее плеча и убрал руку.

– Куда же он делся? – спросила Арина.

– Непонятно, – откликнулся Филин. – Я теперь думаю, что это точно заложный. Он гниет, поэтому и прячет лицо за маской. Но и заложные не могут ходить сквозь стены… в общем, одни загадки во тьме.

Он вздохнул. Устало улыбнулся.

– Иди спать, Арин, день был трудный. Завтра поговорим.

Арина машинально кивнула, но спать, естественно, не пошла. Сон смело с нее, как паутинку из угла – когда Филин отправился в душ, она прошла на кухню, поставила чайник и принялась готовить ужин на скорую руку.

Яичница с колбасой. В холодильнике больше ничего не было – впрочем, при такой жизни, которую ведет Влад, ему нужно что-то быстрое. Протяни руку, возьми, утоли голод.

Когда Влад вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем, Арина как раз нарезала помидор на тонкие дольки. Увидев ужин, Филин вопросительно поднял бровь, и Арина подумала: ему давным-давно никто ничего не готовил. Никто о нем не заботился, вот он и смотрит на меня так, словно я делаю что-то очень странное. Что-то необычное и неправильное.

– Ты чего не спишь? – спросил Влад. Бросил полотенце на ручку двери, устало опустился за стол – Арина придвинула к нему тарелку и сказала:

– Ешь давай. Ешь и рассказывай.

Некоторое время Влад ел молча, механически отправляя в рот яичницу и кусочки колбасы. Потом сказал:

– Вкусно. Спасибо.

– Всегда пожалуйста, – улыбнулась Арина. Ни Павел, ни мама не благодарили ее, когда она что-то делала. Зачем говорить спасибо за привычные домашние дела? Никто в здравом уме не будет благодарить рабов – так что ей тоже приходится привыкать к новому. – Значит, квартира была пуста?

Филин устало кивнул.

– Никого и ничего. Я вел запись на тот случай, если он снова станет нас морочить, но и на записи пусто. Квартиру он снимал с конца июля. Были свидетели, которые видели его без маски, завтра их вызовут для составления фоторобота. Знаешь, они говорят, что у него очень непримечательная внешность. Он какой-то безликий.

Чайник засвистел и щелкнул, выключаясь. Арина поднялась из-за стола, сделала чаю себе и Владу. Спросила:

– А у этих заложных есть лица?

– Есть, конечно, – ответил Филин, убирая опустевшую тарелку в мойку. – Русалки же с лицами? Вот, а они тоже заложные.

– Но они не гниют, – ответила Арина, вспомнив призрачные руки, которые оплетали Филина, утаскивая его на дно. Русалочьи тела были похожи на прозрачное желе, которое в какой-то момент темнело, скрывая внутренности.

– У них своя трансформация, – сказал Филин. Сделал глоток из чашки, устало прикрыл глаза. День сегодня и правда выдался каким-то бесконечным. – Раз наш заложный и после смерти сидит на мефедроне, будем трясти барыг.

Вспомнился один из приятелей Павла, Димон Бессонов, который иногда заходил в гости. Высокий, сутулый, с жидкими светлыми волосами, зачесанными назад, и глазами, которые никогда не смотрели прямо на собеседника, он казался Арине гулем из фильмов ужасов. Бледное лицо всегда было спокойным, а голос негромким. Бессонов любил поболтать о химии – когда-то он учился на фармацевта, но потом с образованием как-то не заладилось.

Павел относился к людям с презрением – но вот Димон был для него кем-то вроде божества. Потом, когда Арина узнала о брате правду, поняла, почему он смотрел на Бессонова с таким восторгом.

– Слушай, – сказала Арина, чувствуя, что вступает на тонкую гибельную тропу, которая ведет через болота. – Если в наших мирах есть двойники великих людей, то есть и обычных. Ты знаешь такого Дмитрия Бессонова?

Мысль о двойниках вдруг стукнула ее по голове, когда Арина почти погрузилась в сон. Утопая в темной бездне, она вдруг подумала: а ведь в этом Турьевске может быть мой двойник. Двойник мамы. И Павел, наверно, умер точно так же почти две недели назад.

Она не вспомнила об этом, когда проснулась – но сейчас это привело ее в ужас.

Влад нахмурился.

– Кто это?

– Продавал наркоту моему брату. Здесь может быть его двойник, и он тоже не подарок.

Она сделала паузу и добавила:

– Я не пытаюсь все это притянуть к своему брату, не думай. Я просто хочу помочь тебе хоть как-то. Ну и… лучше понять свой новый мир, конечно.

Влад понимающе кивнул. Его взгляд смягчился – в нем сейчас было тепло, которого Филин, должно быть, сам от себя не ожидал.

– Спасибо, – произнес он. – Завтра проверим, есть ли он у нас.

***

Утром Арина сказала, что хочет съездить в Чулково.

Маленький район, который лежал по ту сторону моста через Турью, одновременно пугал ее и притягивал. Он расположился на холмах россыпью пятиэтажек и пестрых пятен старого частного сектора, который все никак не собирались расселить и снести; когда Арина думала о своей улице и двойниках, то ее бросало в холод и тотчас же укутывало жаром.

– Давай, – согласился Филин. – С тобой поехать?

Сегодня он выглядел осунувшимся и угрюмым – самая настоящая сова, которая мрачно смотрит на тебя с ветки и советует не лезть к ней ни в коем случае. Арина отрицательно качнула головой.

– Не надо. Я сама.

– Ну как знаешь, – ответил Влад. – Если найдешь своего двойника, познакомишь потом.

Маршрутка была в точности такой же, как в мире Арины – иногда она ездила именно в этом микроавтобусе с разноцветной рекламой на стенах в салоне. Зубная клиника, предложение работы в новом загородном комплексе, спортивный центр – она знала эти листовки и номера телефонов, и это сиденье с потертой обивкой знала тоже.

Когда Арина вышла на нужной остановке, то ее начало знобить.

“Я вернулась домой”, – сказала она себе. Возле остановки был мини-рынок: ларек с хлебом, палатка с овощами, палатка с полуфабрикатами, колбасами и сосисками, и женщина, которая сейчас отходила от нее, держа в руках пакет с тефтелями, жила в третьем подъезде – а Арина во втором.

Некоторое время она стояла, всматриваясь в знакомое лицо и не понимая, где находится – в мире Влада Филина, где у каждого человека есть животная или птичья тень, или уже дома. Потом женщина повернулась другой стороной, Арина заметила на ее щеке крупную родинку, которой не было раньше, и вздохнула.

Все-таки не дома. Нет. Двойники существуют, но они не идентичны. Будет чуть другая форма ушей или носа, будет родинка или шрам…

– Персики! – воскликнул продавец. И здесь, и в мире Арины он был идеально круглой формы; она даже задавалась вопросом, как он пробирается в свою палатку. – Персики, абрикосы, арбузы!

Арина отрицательно мотнула головой и свернула в проулок между домами.

Родной дом, в котором она жила с детства, сейчас казался замком с привидениями. Арина шла по двору – вот детская площадка, установленная губернатором во время предвыборной компании, вот знакомые автомобили на парковке, вот старая глухая кошка спит на солнышке. Вот дверь в подъезд: сейчас она откроется, выйдет мать и гневно спросит, что Арина тут делает, когда ей посоветовали убираться подальше.

Несколько минут она стояла у своего подъезда, глядя на скамейку – желтую, новенькую, еще в пластиковой упаковке, не снятой до конца. Возле ее дома в ее мире такой не было. Хотя как знать? Может, уже и поставили.

В голове все путалось. Арина теперь не знала, где именно находится и какой мир принадлежит ей по-настоящему.

Может, никакой.

Дверь запищала, открываясь – вышла уборщица с ведрами и швабрами в одной руке и с телефоном в другой. На экране кто-то был, весело говорил на незнакомом гортанном языке; уборщица улыбалась. Арина скользнула в дверь, поднялась мимо знакомых почтовых ящиков на первый этаж.

Это был ее дом. Ее подъезд. Разница была минимальной – в других ковриках возле квартир, в другом узоре дверей.

Арина медленно поднялась на свой третий этаж, гадая, что будет делать, когда дверь откроется, и она увидит мать. Может, и Павел здесь еще жив – выглянет из своей комнаты, привычно ухмыльнется.

“О, пигалица притащилась!”

Арина понятия не имела, откуда он выкопал это старое неприятное словечко – но Павлу оно нравилось.

Она не знала, сколько времени простояла, глядя на дверь в свою квартиру – может, пару минут, может, час – но потом все-таки подняла руку и нажала на кнопку звонка.

Он хрюкнул, хрипло и противно, и это было, словно удар плетью.

Несовпадение. Звонок в квартиру Арины заливался соловьиными трелями. Несовпадение.

В глубине квартиры послышались шаги, и тело Арины одеревенело, а все внутри будто сжала невидимая рука. Дверь открылась, в подъезд выглянул старик в клетчатой рубашке и недовольно спросил:

– Че надо?

– Извините… добрый день, – все слова вдруг скомкались и утратили смысл. – Я… простите, а Осиповы здесь живут?

– Нет тут никаких Осиповых, – ответил старик. – Я тут живу. С шестьдесят второго года, как дом построили.

“Осиповых нет”, – повторила Арина. Кивнула, жалко улыбнулась, не зная, радоваться или плакать.

– Спасибо, – снова кивнула она. – Извините.

И пошагала по лестнице на негнущихся ногах.

Потом Арина сидела во дворе на качелях – смотрела на знакомые автомобили на стоянке, и в голове не было ни единой мысли. Двойники существуют, два мира практически идентичны, но семьи Осиповых в этом мире не существует. В квартире Арины живет другой человек.

Это было словно пазл, из которого выбросили деталь.

“Получается, я уникальна, – подумала Арина. – Надо только понять, хорошо это или плохо”.

Но голова болела, живот скручивало тошнотой, и думать ни о чем не хотелось. И когда во двор въехала знакомая машина Филина, Арина ощутила такую радость, какая была с ней только в детстве, когда она еще не поняла, насколько никому не нужна по-настоящему.

Может, дело в этой ненужности? Поэтому у Арины и нет двойника?

Она спрыгнула с качелей, подошла к машине; Влад потянулся и открыл дверь, и Арина спросила:

– Откуда ты знал, где меня искать?

– Я же видел твой паспорт, – ответил Филин. – Такой адрес у нас есть. Ну как, нашла своего двойника?

Арина опустилась на пассажирское сиденье. Застегнула ремень безопасности.

– Нет. Там живет совсем другой человек, – ответила она и посмотрела на Филина так, словно он знал ответ: – Влад, почему так? Миры же похожи… а меня здесь нет.

Филин неопределенно пожал плечами. Машина проехала мимо подъездов, вырулила на улицу, и Арине стало легче дышать.

– Может, ты поэтому и смогла перейти, – предположил он. – У тебя нет двойника в нашем мире, но есть место, которое ты можешь занять.

– Может быть… – вздохнула Арина, глядя на дорогу. Усталость была такой, словно она весь день таскала кирпичи на стройке – а ведь это только начало дня! – Куда мы сейчас?

– Твоего двойника в нашем мире нет, а Дмитрий Бессонов есть, – ответил Влад с неприятной усмешкой. – Вот мы с ним сейчас и побеседуем.

***

Бессонова взяли под белы рученьки, когда он выходил из аптеки, нервно разрывая упаковку с каплями от насморка и шмыгая носом. Сычев рухнул рядом с ним и обратился, Филин поддержал под локоть с другой стороны, и Бессонов вздохнул и выразительно завел глаза к небу.

– Ну что такое? – спросил он. – Капли в нос теперь запретили, что ли?

– Ты сколько на этих каплях сидишь? – поинтересовался Сычев. – Доведешь себя до кровоизлияния, точно тебе говорю.

Бессонов мрачно посмотрел на него.

– Я ничего не делал. Вообще ничего.

– А я и не говорю, что ты делал. Мне важно, что ты видел. И кого.

– Никого не видел, – улыбнулся Бессонов с самым невинным видом.

Филин вздохнул. На город надвигалась гроза – об этом твердила ноющая головная боль. Небо еще было насыщенно-голубым и низким, как всегда в августе, солнце сияло и грело, но где-то впереди сгущалась тьма.

– Мужчина, двадцать пять-тридцать пять лет, красно-белый спортивный костюм, кепка с бультерьером, на лице медицинская маска, – произнес он и по тому, как едва заметно дрогнуло лицо Бессонова, понял, что попал в цель. – Знаешь такого?

– Ну знаю, и что? – Бессонов высвободил руку из захвата Андрея и все-таки сделал несколько пшиков в нос. – Ему бы помыться не мешало, воняет.

Филин понимающе кивнул. Воняет, да. Все заложные смердят, пока цикл превращения не завершится. Потом запах полностью исчезает – его даже собаки не чувствуют.

– Когда видел его?

– Вчера утром, – охотно ответил Бессонов, решив не отпираться. – Позитивный чел, всегда на правильной волне. Поговорили, разошлись.

Влад решил пока не уточнять объем, с которым разошлись.

– Как часто с ним видишься? Где? – спросил он. Бессонов пожал плечами.

– Ну в принципе почти каждый день. Обычно он мне в телеге пишет. Я тут живу неподалеку, – он кивнул в сторону девятиэтажки, – просто выхожу вон туда, к фонтанам.

Филин и Сычев переглянулись.

– О чем-то говорили? Где живет, где работает?

Бессонов снова пожал плечами.

– Да так… природа, погода. Кстати, деньги у него всегда мятые, как из жопы. Побирается, наверно, где-нибудь, такому подадут хорошо, я думаю.

Если это заложный, то зачем ему мефедрон? Какая-то память о прошлом, то, что соединяет с потерянной жизнью?

– Какая у тебя Тень?

Бессонов посмотрел так, словно прикидывал, успеет ли удрать.

– Мышь. Но слышь, сова, это будет покушение на убийство, если что.

Сычев похлопал его по плечу с очень неприятной хищной улыбкой – Бессонов даже попятился.

– Не ссы, мышь, не съедим. Даже обещаем снисхождение, если поможешь в задержании опасного преступника.

В глазах Бессонова мелькнула тревога – он хотел было что-то ответить, но не успел: зазвонил телефон Сычева. Тот ответил на звонок, некоторое время слушал, и его лицо с каждым мгновением все сильнее темнело, становясь каменно-угрюмым.

– Литвинцеву убили, – произнес Сычев, завершив разговор. – Точно так же, как и Скворцову. Задушена, Тень отнята за несколько мгновений до смерти.

Бессонов растерянно открыл и закрыл рот, словно хотел что-то сказать, но передумал. Влад провел ладонью по лицу, сдерживая ругательство.

Больше всего сейчас хотелось поехать к Зеленцову, хлопнуть по его столу и заорать в лицо: “Я был прав! Я, сука, был прав, это серия!”

Его накрыло отчаянием – густым, непроглядным. Головная боль усилилась.

– Это серия, – сказал он вслух. – Теперь-то точно запустят программу защиты.

– Ага, – буркнул Сычев. – Спасибо. Дождались наконец.

***

– Да, это я вызвала полицию, – немолодая женщина в хорошем домашнем костюме была похожа на учительницу на пенсии. – Вышла в магазин, увидела, что у Риты приоткрыта дверь в квартиру. Постучала, никто не ответил. Заглянула внутрь, а она… там лежит.

Маргарита лежала на полу в прихожей – даже сейчас, в смерти, она была актрисой. Никаких нелепых жестов, никаких неловко раскинутых ног – Литвинцева лежала на полу, словно на сцене. Белла сделала несколько снимков и сказала:

– Тот же почерк. Она открыла дверь, он вошел. Заставил ее оцепенеть, чтобы не сопротивлялась. Начал душить, Тень бросилась бежать.

Губы актрисы были приоткрыты, словно с них еще не сорвались последние слова ее роли. Если убийца показывал Эухене змею, чтобы парализовать ужасом, то здесь, наверно, внушил какой-нибудь эпизод из драматической постановки. Литвинцева откликнулась на него, как актриса – должно быть, увидела себя на сцене, в зените своей славы, окруженной зрительским восторгом.

И убийца отнесся к ней с почтением. Аккуратно разложил полы и рукава халата, выпрямил руки вдоль тела, повернул голову вправо – Литвинцева была бы довольна своим последним спектаклем.

– Здесь же видеокамеры всюду, – сказал Филин. – Надо снимать записи, смотреть, куда он пошел.

После расправы с Литвинцевой мужчина в спортивном костюме, медицинской маске и низко надвинутой кепке спустился по лестнице, держа в руке большую спортивную сумку. В ней что-то возилось и ворочалось, и Филин мысленно усмехнулся: посмотреть бы, как ты справился бы с крокодилом. Это особенные твари, просто так их в сумку не закатаешь, даже, когда они слабы.

Потом он прошел по Советской до Красноармейского проспекта и нырнул в паутину улиц и улочек: его потеряли на перекрестке с Трудовой и так и не нашли.

– Как он узнает об экзотах? – спросила Арина, и Влад только сейчас понял, что все это время она молча была рядом. Стояла возле тела Литвинцевой, потом так же, не говоря ни слова, поехала с Филиным на работу и стояла за его спиной, когда он отсматривал записи.

Он только сейчас заметил эту молчаливую поддержку – Арина не мешала ему думать, вообще никак не отсвечивала – и понял, насколько с ней было спокойнее, чем без нее.

И это было плохо. Это делало слабее и уязвимее.

– Об этом не принято спрашивать в лоб, – угрюмо ответил Филин, выключая запись на ноутбуке. – Но это и не секрет, особенно у каких-то публичных людей. Иногда просто надо присмотреться. Преподаватель в университете носит значок с ежом, у школьницы на аватарке лебедь.

Теперь-то Зеленцов не будет говорить о бытовухе. Он мрачно признает, что Влад был прав с самого начала и даст отмашку на запуск программы защиты – вот только вряд ли она поможет. Убийца щелкнет пальцами, и любые двери раскроются.

– Как вообще можно использовать чужую Тень? – спросила Арина, присев на подоконник. – Зачем она нужна? Питомец?

– Окопченко вынуждал людей обращаться, – задумчиво произнес Филин. – И пожирал их Тени, это был такой способ присвоения. Наш убийца, возможно, тоже хочет их присвоить. Но у него не получилось с ягуаром.

– Но зачем?

– У Окопченко была мания величия. Он хотел стать повелителем земли и неба, поэтому убивал птиц, – Филин устало откинулся на спинку кресла. Покрутился на нем туда-сюда. – Птицы ведь правят небом, убей всех, будешь править сам. Этот выбирает экзотов. Самых редких, уникальных. На мой взгляд, это во многом коллекционирование. Помнишь, Белла тогда подумала, что раз он собирает редкости, то ты в опасности?

Арина кивнула с мрачным видом.

– Никогда такого не понимала, – призналась она. – Зачем вообще что-то собирать? Раскладывать по шкафчикам, по альбомчикам…

Альбом, в который Окопченко вклеивал перья своих жертв, Филин увидел уже в институте, когда изучал психологию девиантного поведения. Каждое перо было подписано, аккуратно приклеено на серую страницу, и от этой аккуратности Филина пробирало холодом. Последним было воронье перо Лизы. К следующей странице Окопченко приклеил полоску бумаги с именем и фамилией Влада, но перо так и не успел разместить.

Альбом был толстым, на шестьдесят страниц. Во время обыска нашли еще два таких, не заполненных.

Возможно, убийца экзотов завел себе такой же альбом. Вклеивает в него шерстинки, подписывает аккуратным почерком. И выбрасывает тела животных, потому что они больше не нужны.

– Для кого-то это как магнитики из путешествия, – ответил Филин. – Вот ты куда-нибудь едешь и покупаешь такой сувенир на память. Ностальгия, приятные воспоминания, переживания моментов насилия. Для других коллекция это способ завершения преступления. Если не взял трофей, то как бы не закончил дело.

Арина поежилась. Наверно, представила перо на холодильнике вместо магнита из Турции.

– Сюда же сексуальное возбуждение. Перебирает подарочки, воспроизводит пережитое удовольствие. А у Окопченко это было доказательство его подвигов. Он считал себя уникальным. Великим. Коллекция помогала ему переживать минуты величия и сохранять контроль над жертвами.

Он и сам удивился тому, насколько спокойно, почти равнодушно рассказывал об этом. В широко раскрытых глазах Арины плескалось брезгливое презрение – и к Окопченко, и ко всем ему подобным.

– Получается, у нашего убийцы тот же мотив. Он уникальный, и коллекция у него тоже уникальная. Великий человек хочет себе великие Тени.

Влад усмехнулся.

– Возможно, потому, что его собственная Тень кто-то вроде крота или мыши. И он побеждает экзотов и утверждается в своем превосходстве над ними. Но ягуар Эухены умер от остановки сердца. Он не был убит, его не резали, не издевались над ним, никак не показывали свою власть.

Некоторое время они молчали, а потом Арина негромко спросила, словно боялась, что ее вопрос причинит Филину боль:

– Окопченко ведь жив?

Филин покосился в ее сторону. Медленно качнул головой.

– Ты никогда не хотел с ним встретиться?

Влад демонстративно потер ухо.

– Я сидел в его подвале. Он убил девочку на моих глазах и собирался убить меня. Нет, я никогда не хотел с ним встретиться. Мой отец – вот он хотел. Пошел на открытый судебный процесс, не пропустил ни одного заседания. Однажды обратился, попытался броситься… конвой не позволил.

Когда-то Влад думал, что это был знак любви. Что отец все-таки любил его – потому и кинулся на Окопченко с растопыренными когтями, пытаясь хоть как-то защитить своего птенца.

Потом он решил, что это была не любовь. Что угодно, только не любовь.

– Влад, – сказала Арина и замолчала. Потом продолжила: – Влад, мне правда очень жаль, что все это с тобой случилось. Ты ни в чем не виноват.

Когда-то об этом говорил следователь, Олег Селиванов. Тот самый, который вел дело Окопченко и выносил Влада из подвала на руках. Потом об этом твердил детский психолог. Потом взрослый. Филин знал, что нет никакой его вины в том, что взрослое чудовище забрало со двора двоих птенцов.

Он знал, что все они правы. Но знать и принимать это знание все-таки было не одно и то же.

И сейчас Влад вдруг принял эту правду, когда о ней заговорила девчонка из другого мира, которая просто хотела поддержать его. Которая жалела, и в этой жалости не было ни капли того, что могло бы унизить.

Филин устало провел ладонью по лицу. Хотел было сказать что-то, просто для того, чтобы не молчать, но в это время зазвонил телефон.

– Пришел отчет, – сказала Белла без приветствий. – Его нет в общенациональной базе ДНК.

Влад отвел телефон от уха. Посмотрел на Арину, снова поднес к себе телефон.

– А иностранные базы?

– Я отправила запросы, – ответила Белла, – но придется, во-первых, подождать пару недель. А во-вторых, я сомневаюсь, что он иностранец. И ты, думаю, тоже.

Филин машинально кивнул. Общенациональную базу ДНК создали в начале нулевых, и в ней были все. Все, кроме убийцы Скворцовой и Литвинцевой.

И Белла была права. Ничем он не напоминал иностранца. Наш, отечественный упырь.

Когда Филин завершил разговор и вкратце пересказал Арине, в чем дело, она вдруг побледнела и впилась пальцами в подоконник так, что Влад даже испугался: а ведь сломает сейчас.

– Слушай, – проговорила Арина так, словно сейчас не было ни Филина, ни этого кабинета, и она разговаривала сама с собой. – Меня ведь тоже нет в этой базе ДНК. А если наш убийца из моего мира?

Филин устало вздохнул.

– Даже если и так, – сказал он. – Нам это ничего не дает. Мутный хмырь, который когда-то ухаживал за Скворцовой. Который потом убил ее, убил Литвинцеву. Неважно, из какого он мира, в нашем он ориентируется, как рыба в воде. Да и потом, есть в вашем мире такие люди, которые могут заморочить так, что ты будешь смотреть на него и видеть пустое место?

Арина растерянно моргнула несколько раз.

– Нет. У нас нет таких.

– Скорее всего, он кто-то наподобие антиваксеров, – объяснил Филин. – Есть у нас такие шизики, которые еще с советскими паспортами живут и отказываются прививаться и руки мыть. Это объясняет, почему его нет в наших базах. Никакой мистики.

– У нас такие тоже есть, – вздохнула Арина и спросила: – И все-таки, почему тут нет моего двойника? Да не только моего! Мамы нет. Павла тоже нет. А Бессонов есть, и соседку я узнала. Куда подевалась целая семья?

Это было тем, что беспокоило ее весь день – не серийный убийца, не мертвая Литвинцева, не ответ Беллы. Арина хотела увидеть вторую себя – возможно, счастливую, без материнского проклятия.

И никого не нашла.

– Я не знаю, что тебе ответить, – честно сказал Влад, и Арина снова вздохнула и шмыгнула носом, будто изо всех сил старалась не расплакаться.

Ей слишком многое пришлось пережить за эти бесконечно долгие дни. Материнское проклятие, переход из одного мира в другой, где люди способны превращаться в животных или птиц, поиск убийцы, погоня и охота, страшные сказки, которые вдруг сделались не менее страшной былью – как это выдержать, чтоб крыша не отчалила?

– Давай-ка съездим в одно хорошее место, – предложил Филин. – Давно там не был… но оно и правда хорошее.