Глава 26

Гелик заходит в ванную, включает воду, а я распахиваю дверь и без базара хватаю Жеку за грудки:

— Ты, сука, ох*рел?!

Подъезд отзывается гулким эхом, а Евгений таращит глаза и молчит. У меня на роже написано, что повторять вопрос я не собираюсь — прибью гостя дорогого, и дело с концом.

— Поговорить… надо, — отрывисто заявляет Жека и поднимает руку.

В ней он сжимает бутылку ноль семьдесят пять — портвейн. Я так понимаю, это для поддержания разговора. Конкретно подготовился Евгений.

— Говори, — разрешаю, отпихнув соседа от себя.

— Не здесь, — он мнётся. — Если хочешь, ко мне спустимся.

В х*р мне не брякало спускаться…

— Заходи, — приглашаю оборотня в хату.

Пусть посмотрит, что мы с Ангелинкой вместе живём, не тужим. Может, тогда дойдёт до этого тупорогого носорога, что ему ничего не обломится.

— О чём предупреждал тебя, помнишь? — киваю на дверь ванной комнаты, намекая на Гелика.

— Помню, — волк скидывает с ног тапки. — Лишних телодвижений не будет. Куда проходить?

— В кухню.

Проходим. Я ставлю на стол один стакан, открываю портвейн, наливаю и протягиваю Евгению.

— А ты? — он смотрит на меня с какой-то извращённой надеждой.

— Я завязал, — сажусь напротив него. — Пей, говори и вали.

— Тяжело одиночкой жить, — внезапно выдаёт Жека.

Вот тебе раз! Это он во мне психотерапевта увидел, что ли? Сморю на волчару и думаю, что у меня снова галлюцинации.

— Ты серьёзно? — спрашиваю, а брови вверх ползут.

— Выслушай, пожалуйста, — просит Жека.

Гость за столом, портвейн налит…

— Валяй, — мне уже даже интересно.

— Я родился в стае, но моя мать умудрилась испортить отношения с отцом и с остальными оборотнями. В итоге её выставили вон. Мне тогда года четыре было. Отец отказался воспитывать меня, а наш альфа — мою мать принимать отказался. Так мы с ней оказались в Падалках. Годы шли, я взрослел — тоска по родным местам и стае крепла…

Гелик выходит из душа, и Женька затыкается. Не для её ушек его рассказ.

Ангелочек минуту-другую возится в зале, а потом заходит в кухню. Она упакована в белоснежный махровый халат, волосы влажные после душа, а припухшие губки напоминают мне о том, что случилось десять минут назад. Перевожу взгляд на Жеку — он на Гелю не смотрит. Сверлит взглядом портвейн в стакане и молчит.

— Ты что здесь делаешь? — недовольно спрашивает ангелочек нашего соседа.

— С Рамилем поговорить пришёл, — тарахтит стыдливо Жека, глаз не поднимает. — Я не ссыкло, Гель, — добавляет зачем-то. — Я умею признавать ошибки.

— Ну-ну, — она хмыкает и косится на бутылку портвейна, на меня. — Хоть бы закуску на стол накидали.

Глазом моргнуть не успеваю, а она у раковины намывает фрукты, которые я принёс с работы. Пять минут — и у нас накрыта поляна. Ангелинка ставит на стол второй стакан для меня.

— На хрена? — смотрю на неё с упрёком.

Я завязать решил, а мой ангел меня спаивает. Не по канону это.

— Дядь, — Гелик вздыхает тяжело, — дай Женьке шанс, пожалуйста. Не хочу, чтобы вы ссорились. Я его с детства знаю, а тебя… — щёчки моей пары краснеют, — тебя я очень люблю.

Жеку её слова хлещут по морде, а мне дарят крылья. После такого заявления я готов почти на всё, но не в присутствии кнопки, конечно. Наливаю себе портвейна, киваю паре, чтобы шла в комнату, и, прикрыв дверь кухни, смотрю на Жеку — продолжай.

— Я к Ангелинке давно неровно дышу, — признаётся тихо.

— Кто тебе мешал за ней приударить? — хмыкаю. — Я тут недавно появился.

— Правда мешала, — тяжело вздыхает Евгений. — Не знал, как сказать Геле — кто я. Боялся, что не примет меня волком, испугается.

Тут да… не поспоришь. Я и сам боюсь признаться ангелочку. Мне кажется, ей зависимость мою проще пережить, чем волчью натуру.

— Допустим, — резко выдыхаю и пью залпом портвейн из стакана. Дрянь, сука, дешёвая. — Бл*… — занюхиваю предплечьем, тянусь к закуске. — Боялся, не знал — верю, а сейчас какого хрена полез? Одиночество за яйца взяло, смелый стал?

— Ты прав, — Евгений улыбается, но ему не весело. — Одиночество. Я женился, чтобы забыть Ангелинку. Жене признался в том, что я оборотень, без страха. Мне пох*ру было как примет. А она не струсила. Я думал, жизнь наладится, но не наладилась. Я вроде и не один, но одинокий. Знаешь, как это? — пьёт портвейн, закусывает. — Не знаешь. Ты ведь альфа стаи.

— Знаю, — неожиданно для себя откровенничаю с Жекой.

— Я к отцу ездил. На коленях перед ним стоял, просил поговорить с вожаком, чтобы мне разрешили вернуться. Батя отказал. Он даже не захотел пробовать.

— Его право, — пожимаю плечами. — Судить не возьмусь.

— И не надо, — соглашается Женька. — Я чужой ему. Уже чужой… Баба меня бросила, отец отвернулся. Я понял, что жил неправильно. Тянулся не к тем, не за тем гнался. Хотел с Гелей попытаться, а тут ты нарисовался.

— Не испугался матёрого альфу, — наливаю нам портвейна. — Хочешь, чтобы я оценил и подвинулся?

— Геля — твоя истинная. Подвинусь я.

Ой, ты! Очень хочется заржать, но я держусь. Делать это несложно — портвейн помогает. От его вкуса не смеяться — рыдать впору.

Дальше выпиваем молча. Не чокаясь. Жека признаёт своё поражение, я его принимаю. В друзья семьи он явно не метит. Просто хочет, чтобы я ему жизнь не загубил.

Не загублю. Я честность и смелость уважаю.

Бутылка распита наполовину, мы с Евгением уже хорошие. Начинается беседа, далёкая от цели его визита. Сосед оказывается весьма приятным собутыльником. Не напрягает.

— Слух прошёл, что Натаха у Шакура, — неожиданно для меня выдаёт волк. — Твоя работа?

Кухонное пространство сжимается вместе с моим прищуром. Жека смотрит на меня хмельными глазами и бледнеет. Понимает, что болтнул не то, но отыграть назад уже нельзя.

— Кто тебе это сказал? — рычу тихо.

— Э-э… Знакомый мой на деляну Шакура хавку и сигареты возит. Видел там Нату, — едва слышно признаётся оборотень.

— Показалось твоему знакомому, — с грохотом опускаю стакан на стол. — Что Наталье у Шакура делать?

— Я… Я не знаю, — Жека мотает головой.

— Не знаешь — не пи*ди.

— Понял.

* * *

Сижу в комнате, учу типа. На самом деле прислушиваюсь к разговору в кухне. Ни фига не слышно. Тихо говорят, почти шепчутся. И это бесит! Я ведь знаю, что меня обсуждают.

Стягиваю махровый халат, переодеваюсь в пижаму. Спать буду. Сон — лучшее лекарство от любопытства. Может, правильно — не стоит мне знать. Нервы целее будут.

В кухне что-то громыхает, и я подрываюсь на диване.

Господи, боже ты мой!

Перед глазами встаёт картинка — дядя прикладывает Жеку лицом об стол. Встаю и хромаю к ним. Только смертоубийства нам не хватало!

Захожу, а мужики сидят за столом, пьют. Оба уже нетрезвые. Скрестив руки на груди, смотрю на Рамиля, гну бровь.

— Ты сама хотела, чтобы мы выпили, — дядя моментально ориентируется в ситуации и разворачивает её лицом к себе.

— А… — я давлюсь правдой. — Но…

Что — но, Геля? Выпили, но остались трезвыми? Бред же.

— Я уже ухожу, — Женька встаёт из-за стола. — Мы поговорили, всё решили.

— Что решили? — смотрю на Рамиля, на Жеку.

— Всё, кнопка, решили, — подытоживает мой мужчина. — Крови не будет.

— Хороша новость, — я дую щёки, пропуская Женьку в прихожую.

Он, пошатываясь, суёт ноги в тапки и покидает нас.

— Спрашивать, о чём вы говорили — бесполезно? — присаживаюсь на табуретку, тянусь за черешней.

— О тебе говорили, — дядя перехватывает мою руку с ягодой, нагло забирает её губами из моих пальцев, прикусывает их.

Выдёргиваю конечность из его лапы и морщусь. Не люблю я пьяных.

— Дядь… — судорожно ищу оправдание.

— Я помню, — Рамиль криво улыбается. — Но ведь сама меня спаивала, зараза, — смеётся.

— Ради мира! — округляю глаза. — Во всем мире, — тоже смеюсь. — Первый и последний раз, дядь. Клянусь!

— Другую я бы наказал. Жёстко, — Рамиль становится серьёзным. — Но ты… Ты особенная, кнопка.

— У тебя замашки, конечно… — мне становится не по себе от тяжёлого хмельного взгляда дяди. — Диктаторские.

— Я и есть диктатор, — признаётся, не раздумывая.

— Мне порой кажется, что ты глава какой-нибудь секты. Типа местный бог для сотен людей.

— Оборотней, — поправляет Рамиль.

— У-у-у, — я качаю головой. — Пора тебе в люлю, дядь.

— Выпьешь? — он пододвигает ко мне свой стакан с портвейном.

— Вообще-то не собиралась, — хмурюсь, глядя на бутылку. — Я такое не пью.

— Выпей, — настаивает Рамиль.

Мне начинает казаться, что у него едет крыша. И я ни фига не знаю, как действовать в такой ситуации. Напротив меня сидит огромный вдатый мужик и смотрит просто нереально бешеными чёрными глазами. В них сейчас сам дьявол. По моему позвоночнику поднимается холод. Ноги деревенеют — даже пальцами на них пошевелить не могу.

Не до конца понимала, с чем мне придётся столкнуться, соглашаясь жить с бывшим наркоманом, который ещё и выпить не дурак. Я как-то не думала об этом. А ведь историй типа нашей — миллионы, и не у всех — далеко не у всех — счастливый финал.

Сглатываю нервно, беру в руку стакан. Подношу его к губам и, зажмурившись, выпиваю. Портвейн мерзкий, просится обратно. Я прижимаю ладошку ко рту и сижу с закрытыми глазами. Открывать страшно.

— Ещё выпей, — слышу, как Рамиль подливает пойла.

— Не буду, — открываю глаза, кухня вертится каруселью.

— Надо.

Чёрт! Что за блажь такая? Я ничего не понимаю, кроме одного — перечить Рамилю сейчас нельзя. Он точно не в себе. Похож на психопата, несёт чушь… про оборотней.

Пью. Закусываю. Карусель ускоряется.

Дядя смотрит на меня внимательно, изучает. А у меня даже сфокусироваться на его лице не получается. Убойная штука этот портвейн! Мысли путаются, изображение нечёткое, и подташнивает меня.

— Всё? — хриплю, потому что горло свело от крепкого и гадкого напитка.

— Пожалуй, да, — у Рамиля язык немного заплетается.

Он и Женька — два толстокожих слона. Они полбутылки этой дряни вылакали и живы остались. Как — загадка для меня.

— Пойдём спать, пожалуйста, — мой пьяный мозг отчаянно пытается выдавать правильные мысли.

— Кнопка, я хочу… — дядя нервно сглатывает, наливает портвейна и выпивает махом. — Нет, не хочу… Но я должен.

Он встаёт, делает несколько шагов назад и оказывается в прихожей. Щёлкает выключателем, в коридоре загорается лампочка.

А потом случается что-то страшное.

Дядя встаёт на четвереньки и увеличивается в размерах.

У меня перед глазами всё плывёт, и то, что происходит, обрабатывается моим нетрезвым мозгом процентов на пятьдесят.

Я вижу, как расползаются спортивки на Рамиле, как его тело покрывается густой шерстью. У меня немеет всё от макушки до кончиков пальцев на ногах. Я бы сбежала… В окно бы сиганула с девятого, не раздумывая, но не могу пошевелиться.

Передо мной стоит… волк. Волк!

Волк?

— Твою мать… — шепчу, не чувствуя губ и языка.

Чудовище — помесь волка и медведя. Дикая кавказская овчарка или что-то вроде того. Невероятно большой шерстяной зверь стоит в коридоре и смотрит на меня жёлтыми глазами. Он ложится, прижимает морду к полу.

Вспоминаю Гарика, и мне почему-то больше не кажется, что его артистизм в прямом эфире был ради хайпа. Соловьёв именно такое чудище описывал.

Твою мать — повторяю мысленно, а зверюга поджимает уши. Я вижу, что он не собирается на меня нападать, но один фиг страшно. Очень страшно! И не ясно, что думать.

Это оборотень? Рамиль — оборотень?

Быть этого не может!

Головокружение усиливается, в глазах темнеет, и мне вдруг становится легко и хорошо.