Глава 46. Вульф

— Лисса! — вскрикивает булавка и сжимает руки на поясе, забыв, что у меня там боевое ранение. Приходится стиснуть зубы, чтобы не заорать от боли, но мышечный спазм все равно немного отбрасывает меня назад. — Прости, — уткнувшись в спину, виновато шепчет Вера.

Я откатываю мотоцикл в редкие кусты, жду, пока девушка спрыгнет, и слезаю сам.

Дым застилает улицы плотным шарфом, терпкий запах жженого дерева забивает ноздри до тошнотворного ощущения головокружения.

Вероника зажимает руками рот и, чтобы не кричать, неосознанно грызет ладонь — очень переживает за кошку, а меня тревожит другое… Как нас нашли? Почему так быстро? Дом оформлен на Генри, по сути его подарок, и переоформить на меня мы не успели. Хотя это и не нужно было, я другу доверял, как себе.

Кто мог знать, что я здесь живу? Кроме друзей и семьи — никто. Еще ребята из группы, но они бы не успели выдать нас, ведь все еще на репетиции.

Набираю номер Севера, но мне бесконечно вторит противный женский голос, что «абонент временно недоступен».

И когда в надцатый раз набираю его, словно заставляя себя поверить, что предательство не ходит со мной плечо к плечу, телефон вибрирует, уведомляя о прилетевшем смс от неизвестного:

«Привет от Марьяна. Если не хочешь встретиться со своим папочкой на небесах, ты встретишься со мной, Игорёша. Да, и передай зазнобе пламенный поцелуй. Последний. Потому что ты будешь моим».

— Сука… — шепчу и яростно вытираю сообщение. Не хочу, чтобы Вера из-за этой недоразвитой твари тревожилась.

— Что там, Игорь? — девушка напугана и взволнована. Неотрывно смотрит на дом, стискивая в руках ремешки шлема, и трясется, будто несколько часов простояла под проливным осенним дождем.

— Слушай меня внимательно, — поворачиваю ее к себе и, придерживая подбородок, заставляю смотреть в глаза. Вера плачет и сжимает губы. Мотает головой, потому что понимает, что я сделаю дальше.

— Нет-нет… прошу тебя, не надо.

— Я только посмотрю, вдруг Лисса выбежала. Нужно забрать ее. Я вернусь, ты меня слышишь? Веришь мне?

Кивает и прикрывает глаза. Я чувствую, как под пальцами горит кожа, вижу, как слезы, пытаясь утопить боль моей булавочки, льются по щекам сплошным потоком. Не хочу ее отпускать, словно рву сердце из груди, но я должен проверить.

— Будь осторожен, — шепчет она и тянется поцеловать, но я отстраняюсь и накрываю пальцем желанные губы. Запечатываю, словно беру залог меня ждать.

— Я вернусь. Несколько минут, и мы уберемся отсюда. Ты только не выходи из укрытия, не выдавай себя. Спрячься. Слышишь меня! Если… — вдыхаю гарь и плотный воздух, — Держи, — вкладываю телефон в ее холодную вспотевшую ладонь. — Найди Саньку, вдруг что. Или Давида. Им можно верить.

И, чтобы не тянуть время, срываюсь и, сгибаясь почти вдвое, бегу под забором к углу дома. В спину впивается жалобный шепот: «Гроза-а-а». Но я не оглядываюсь, потому что не могу Веру подвергать опасности и оставить любимицу в беде тоже. Я должен хотя бы убедиться, что ничего нельзя сделать.

Калитка распахнута настежь.

Пламя зализывает крохотными алыми языками второй этаж, что пока еще остается целым. Очаг был в кухне: там очерчивается черный зев окна, где уже все выгорело и истлело, а алые голодные языки перекинулись выше и глубже. Кажется, был взрыв, а может, и не один. С ужасом думаю, что там могла быть Вера: готовить мне омлет или нарезать капусту. Поездка на репетицию просто спасла нас от необратимого.

Яростные огненные ленты тянутся по стене к спальне, скользят по виноградной лозе, подвязкам беседки и забираются на балкон с одной стороны. Ужасающе лопаются стекла в спальне над кухней, мелкие доски под напором жара трещат и свистят, летят вниз пылающими сгустками и расползаются по двору золотыми пляшущими островками.

Хорошо что балкон очень широкий, и до моей комнаты довольно далеко.

Со стороны гаража есть мусорные баки и хозпостройки. Бегу туда. Не жду, не примеряюсь, а просто запрыгиваю. Выше, выше, выше. Мимо пролетает комок из горящих обломков, подхваченный порывистым ветром, вовремя отстраняюсь и перехватываю дальше, но металл конструкции нагрелся и в секунду обжег кожу. Едва успеваю переместиться левее и взяться другой рукой за уцелевшую балку.

Это ассоциируется с моей тягой к сломленной женщине, что разучилась любить. Смогу ли я стать для Веры тем бесконечно-нужным человеком, с которым она будет себя чувствовать счастливой? Или сломаюсь и обожгу, как истлевшая в пожаре балка?

И эта тварь-сука ведь не просто угрожает. Ирина знает больше, чем я думаю. Ее глаза и уши есть везде. Я недооценил противника, расслабил булки, пустил слюни на тихую семейную жизнь.

Нужно открывать глаза, снимать розовые очки и учиться жить по-взрослому. Бьют? Нужно драться, а не подставлять щеки. Обижают близких? Придется жестоко наказывать врагов, если не понимают по-хорошему.

Не стоит связываться в Грозами, шваркнут, мало не покажется.