Глава 52. Вульф

— А ну цыц! — мужчина ругается на пса.

Лохматый затыкается от резкого взмаха дебелой руки. Когда незнакомец подходит ближе — в шортах, обнаженный до пояса, весь потный от работы, я понимаю, что он молодой, статный, не старше меня. Укол ревности пронзает грудь и застывает ледышкой между ребрами. Неужели бывший моей булавки?

Они замирают друг напротив друга, будто обожженные лазером. Мужчина с темной копной спутанных волос щурится неприятно, а затем искривляет губы в презрении и выдает:

— Ни-ка?… Вот как… Жива, значит, — с его губ, будто яд льется. — Лучше бы ты не появлялась здесь. На кой приперлась?

— Не твое дело, — отрезает девушка и вскидывает подбородок. — Мне ключ нужен от моего дома.

— Твоего дома? Вспомнила, что тут кров есть? Да? — протягивает он злобно и перебрасывает топор в другую руку. — Ты же, стерва, всех перетравила. Всех рассорила, растоптала. И хвостом вильнула. А теперь вернулась? Думаешь, забыли? Простили? Искупила вину ложной смертью?

— Мне плевать, — категорично режет Вера и скручивает руки на груди. — И не тебе меня судить, праведник Николай. Разве у тебя рыльце не в пушку, обманщик? Дай ключи и можешь сделать вид, что меня здесь нет.

— Зараза! — едко бросает мужчина, будто ему противно стоять с ней рядом. — Ты даже на похороны деда не приехала, неблагодарная, — агрессивный не-пойми-кто вгоняет с размаху топор в мягкую землю и сплевывает в сторону. Вера даже не вздрагивает и не отступает, а у меня яйца от ужаса сжимаются. Да кто этот придурок? Готов кинуться на него и поколотить, потому что никто не смеет обижать мою женщину, но я обещал не вмешиваться. — Что за кот облезлый? — зыркает мерзкий дровосек в мою сторону. Сдавливаю челюсть и кулаки, собираясь дать отпор, если понадобится, несмотря на жуткую усталость. — Очередная жертва? Изведешь сначала, завлечешь, а потом хвостом крутанешь?

— Иди ты, — шипит булавка. — Я не болтать пришла. Дай. Ключ.

— Скотина ты редкостная, Ни-ка, — выдавливает сквозь зубы мужчина и, резко развернувшись, уходит к дому, продолжая ворчать: — Приперлась с того света! С ума сойти…

Я не свожу глаз с его крепкой спины, широких бедер и длинного грубого шрама на голени.

Хлопает дверь. В доме слышатся рубленные голоса. Какой-то грохот. Снова голоса.

— Мама, молчи хоть ты! — выкрикивает дровосек.

Кто-то глухо отвечает, но разобрать, что именно, не получается.

Вера облегченно выдыхает, опускает маленькие плечи, и ресницы прикрывают серые глаза, позволяя ей на секунду взять себя в руки. Если так сложно было с ним встречаться, зачем именно сюда мы приехали? Но я позже обо всем спрошу, сейчас слежу, чтобы она не рухнула — подступаю ближе, из-за чего дурная черная псина снова натягивает цепь и рвется на нас. Лает неистово, и у меня звенит в голове от его шума.

— Гром, тише! — приказывает Коля, появившись на пороге. Быстро вкладывает Вере в ладонь ключи, будто боится прикоснуться к горячей плите. И отступив, говорит: — Уходила бы ты, Ника, пока цела. Мало ли кто к родственникам нагрянет. Не рады тебе здесь.

Девушка перебирает связку, изучает каждый ключ, будто вспоминает их форму, тяжесть, назначение. Она долго молчит, я даже собираюсь подступить ближе и подхватить, если ей стало хуже, но она ведет плечом, оборачивается к лесу, что тянется по краю огородов, а потом тихо говорит:

— Здесь мой дом, и я вас не боюсь. Никого из вас. Делайте, что хотите. Да и если ты трепаться не будешь, никто не узнает, — она слегка наклоняет голову и всматривается в глаза знакомому. — Коля, ты ведь не будешь? Должок помнишь?

Он хмурится, чешет заросший густой щетиной подбородок и добавляет уже спокойней:

— На Дикий хутор не ходи.

— Так разве есть там кто? — удивляется булавка, так вкусно и напевно расставляя слова, и расправляет плечи. Она победила его своей несокрушимостью, теперь этот силач деревенский нас трогать не станет. Я чувствую, что между ними было что-то важное, но это не любовь. Любовь бы искрила, путалась между нами ядовитыми лозами, а они держатся, как бывшие друзья.

— Нет никого, но… — Коля снижает градус напряжения, и кажется вполне безобидным, просто озлобленным. Подозреваю, что Вера по молодости отказала ему. Так часто бывает: друг надеется на большее, вот мужик и не прощает. Ни один не простит себе такого промаха, это ведь удар ниже пояса — тут я с ним соглашусь. И, видимо, отказала она не только ему.

— В общем, не ходи, — заключает деревенщина и, подхватывая топор, всем видом показывает, что ему некогда.

— Адела дома? — тихо спрашивает Вера и только сейчас стыдливо заламывает дрожащие руки.

— Замуж вышла, ребенка родила, уже года два, как уехала из деревни. Нечего здесь делать, ты же знаешь, одни старики остались. Я бы мать тоже забрал, но не хочет, упирается.

— А… — Вера кусает губы и поворачивает голову в сторону дуба. Не озвученный вопрос застывает в ее глазах, наполненных жидким серебром.

— Дед помер года три назад, — почти ласково бросает напоследок мужчина. — Сломило его после вашего пожара. До конца старик не верил, что ты погибла. Любил же дуру, а ты с ним вот так…

— Лучше бы сгорела, — Вера вздрагивает, будто сказала лишнее, и смущенно смотрит на меня, затем бросает раздетому дровосеку (и как он не околел от морозного колючего ветра?) жалобно-виноватую улыбку. — Извини меня, Коля. Я не хотела так…

Он отмахивается, мол, проехали, и исчезает за углом. Тяжелые шаги пропадают в гулких ударах о поленья. Таких сильных, что у меня сердце в груди подпрыгивает к горлу.