Глава 61. Вульф

— Что это, Игорь? — шепчет Вера, прячась за деревом.

Я оцениваю увиденное: уплотненные снежные дороги, постройки из бревен, механизмы для подъемных кабинок. Под одним из новых домов блестит стеклами ряд новеньких снегоходов, а за высокой витриной просматриваются лыжные костюмы и снаряжение. В центре, над всем этим великолепием, огромная вывеска: «Васильковский лыжный центр».

— Кажется, тихое местечко скоро станет не очень тихим, — проговариваю с напряжением. Не нравится мне все это. Только осели, только выдохнули, а теперь… — Кто-то лыжный бизнес затеял, — показываю на высокого мужлана в ярком оранжевом костюме. Он, размахивая руками, командует работниками, а те таскают из грузовых авто какие-то мешки. И ничего — плохая дорога им не страшна. Когда нужно, все прочистится, освободится — это ведь не для простых людей, а для заколачивания бабла. В нашей стране все так! И это катастрофически плохо — слишком много внимания к деревне, что в нескольких километрах отсюда.

— И что теперь делать? — булавка неосознанно подается ближе, я притягиваю ее к себе и легонько кусаю за холодную щеку. — Снова бежать? — шепчет она и ласково трется о мою скулу. — Куда? В город? Нас ведь там легко найдут. Камеры везде. Егоров сто процентов отслеживает.

— Да никто к нам не полезет. Курорт пока только строится, вряд ли быстро откроется и станет популярным. Будем осторожней, да и все. Деревня же в стороне от этого лагеря, а лыжная трасса, смотри, вообще в другую степь идет, — показываю рукой направление, и неожиданно мужик поворачивается к нам лицом.

Вера цепенеет, будто ее в азот погрузили.

— Не может быть… — тянет меня в чащу, до резкой боли вцепившись в руку. — Идем, Гроза, пожалуйста. Быстрее…

Продираемся сквозь заснеженный лес, а я мучаюсь догадками. Что у Веры может быть общего с этим боровом в два метра в лыжной шапочке и с квадратной челюстью? Неужели это прихвостень Марьяна?

Когда отходим достаточно далеко, в глубину леса, я понимаю, что охоту на зайца мы сегодня профукаем: Вера прижимается к сосне и, стянув вязаную рукавичку, кусает ладонь.

— Сколько еще тайн, Вера? Может, расскажешь мне хоть что-то? Я уже заманался жить в тумане и мучиться вопросами, — подступаю к ней и ловлю испуганный взгляд. — Егоров? — предполагаю, махнув рукой в сторону курорта.

Вера резко и облегченно выдыхает, а затем мотает головой и смотрит на укушенную руку. Отряхивает ее, а потом прикладывает тыльную сторону ладони к щеке, будто пытается себя остудить.

— Что б его! Нет, Игорь, этот к Марьяну не имеет отношения. Это бывший… друг. Один из друзей, — она втягивает через нос морозный воздух и кусает губу. — Нас было десять вместе со мной, — рассказывает быстро, словно боится передумать. — Адела держалась обособленно, ее и не считаю, да и пацаны в ней ни женщину, ни человека никогда не видели, и она была не против — всегда мне говорила, что ей так спокойно — никто не дергает, никто не питает лишних надежд. Я тогда не понимала, о чем она, а теперь… В общем, я выросла вместе с ребятами, можно сказать, что они меня воспитали. В детстве излазила нашу местность вдоль и поперек, каждый холмик и горбик. Знаю здесь все ставки, ручейки, рыбные места. Лет с восемнадцати с ребятами стало тяжело общаться: шорты надену — они переругаются, перебьются, платье или сарафан примерю — они, как звери, начинают меня поддевать и теснить друг к другу, мацать, трогать. Эти игры жутко раздражали и обижали, потому что мне никто из них, как парень, не нравился, я воспринимала их, как братьев, да и не готова была к отношениям. Мы стали реже видеться, я старалась приезжать на пару дней, чтобы деда проведать, да и учеба, университет, некогда было. Безумно скучала за деревней, но старалась лишний раз не засвечивать, чтобы не искушать пацанов. Как чувствовала, что за мной беда ходит по пятам, да и Адела очень тревожилась — она меня еще с семнадцати останавливала, просила отдалиться от ребят, а я, дурочка, обижалась на нее и говорила, что у нее паранойя. Представь, эти придурки, когда я приехала на юбилей дедушки с родителями, столкнули Кольку в овраг и сделали вид, что случайно. Он чудом выжил, вывернулся и съехал по камням. Я тогда зашивала ему ногу в полевых условиях, а домой вернулась вся в крови. Мама ругалась и обещала больше никогда меня не отпускать в деревню, а папа ссорился с дедом, говорил, что тот меня испортил, пацанкой вырастил, что зря ему доверял единственную дочь, а дед парировал, что он в меня силу богатырскую вложил, — Вера горько смеется. — Мол, я что угодно переживу. Как в воду глядел. Я несколько раз была на грани, но эти слова, — она снова вдыхает, а я понимаю, что эта встреча с прошлым прорвала гнойник, и Вере сейчас очень больно от нахлынувших воспоминаний. Она хрипит, но продолжает рассказывать: — Эти слова так прочно засели в голове, что я замертво падала, но все равно поднималась. Срывалась с обрыва, но цеплялась за соломинку и выбиралась.5ebdbc

Вера умолкает, дышит тяжело, комкает в кулаках мою куртку, а потом, покачивая головой, продолжает:

— Мы с Колькой очень долго сидели в беседке и слушали ругань родителей. Он все шутил, что никогда не забудет этот день и хвастался зашитой ногой. После этого случая ребята стали смотреть на нас косо, шушукаться. А все потому, что мы очень тесно с ним дружили, песни пели дуэтом, и он везде заступался за меня, покрывал, когда я приезжала, а встречаться с пацанами не хотела. Ой, да столько всего было! — она отмахивается и сникает.

— Из-за этого лыжника ты с Колькой разругалась? — пытаюсь прощупать почву.

— Да, из-за него, — опускает голову, будто винит себя в чем-то. — Я засиделась у Аделы до поздней ночи: лето в разгаре, фиалки ночные пахнут, соловьи поют. Вот мы и заболтались под навесом. Я тогда в поезде с интересным мужчиной познакомилась, телефон свой дала, — она вздрагивает, но продолжает. — Я о своем делилась, а Аделка же сама осталась, без бабушки, только оправилась от потери, ну, и слово за слово, время добежало до полуночи. А когда я возвращалась к деду, меня Пашка встретил возле дуба. Вырос передо мной, будто ночной кошмар.

— Пашка, значит, — оглядываюсь через плечо, прикидывая рост и вес этого мужлана, чтобы, если что, ему морду начистить. При встрече.

Вера кивает.

— Целоваться полез, волосы терзал, грудь лапал, стал платье рвать, — Вера подрагивает, но говорит дальше, а меня слегка ведет от услышанного. — Он словно с ума сошел. Озверел. Если бы я знала, что это только начало ужаса… — затихает, дает и мне секунду передышки, потому что резко темнеет в глазах от всех этих рассказов. «Начало ужаса» — это ведь о Марьяне речь.

— Говори, — нежно целую ее в лоб, веду кончиком холодного носа к виску, собирая ее дрожь. — Я хочу услышать все.

— Я же боялась кричать, деревню не хотела будить да и было стыдно… Колька случайно услышал сквозь сон возню возле двора, а Пашка — боров, ты же видел, какой огромный. Он всегда был самым крупным среди ребят. Мне кажется, даже выше тебя, — она окидывает меня взглядом и снова роняет голову.

— Что он сделал, Ве-ра? — настаиваю и тяну ее к себе, чтобы чувствовала мое тепло и поддержку.

— Стал Кольку гнать, шантажировать, угрожать. Мол, вали, не то худо будет семье, и Аделку твою испорчу, и тебя в больничку отправлю.

— Коле Адела нравилась? — почему-то спрашиваю я.

— Я тоже всегда так думала, но в тот вечер он неожиданно выдал, что меня любит, и заявил, что мы уже свадьбу назначили.

— На себя взял удар, — делаю вывод.

— Не просто удар, Игорь, — Вера качает головой и прижимается сильней, прячет руки под дутой курткой. — Он пытался спасти меня, а я дура… Их восемь человек было. Все лбы: один выше другого. Крепкие, подкачанные, против них отряд солдат не устоял бы.

Она замолкает, а затем вскрикивает:

— Да откуда мне было знать, что ребята спорили на меня?! Гормоны, или что там у них играло, я не знаю! Они нас обступили со всех сторон и потребовали с меня клятву, что друг говорит правду, а я… — Вера тяжело сглатывает. — А я, правдорубка, сказала, что Коля обманул. Что никому из них принадлежать не собираюсь.

— Смело, — шепчу. — Но безрассудно, булавочка. Могла бы принять помощь друга, ведь это всего лишь слова.

— Клятва — не просто слова, Игорь. Да и мне только двадцать один исполнилось: музыка в голове, стихи, рок. Я была наивная, глупая и… Не знаю, почему переклинило, но когда они начали Кольку бить, просто, как последняя трусиха, сбежала. Дед с ружьем, — кивает на ремень, что висит на моем плече, — вышел и разогнал, как диких псов. Колька еле жив остался — он столько страдал из-за меня, не передать словами. Утром я уехала, решила, что оборвать дружбу с ребятами — будет лучший выход, даже не проведала Колю, а позже узнала, что он пролежал два месяца в больнице с переломами и сотрясением. Вот за это он так зол на меня.

— Да ты при чем? — искренне удивляюсь.

— Он заступился, а я его предала. Бросила. Нельзя было тогда убегать из деревни, я потом заплатила за это намного дороже, — она затихает, уткнувшись лбом в мое плечо. Плачет беззвучно, и я понимаю, что на сегодня хватит откровенностей, остальное подождет.

Ноябрь заканчивается, нужно как-то жить и не сдаваться, а до весны Вера раскроется, потихоньку, но доверится мне. Я найду нужный ключик и услышу всю историю целиком, даже если буду потом неистово рубить дрова и стирать ладони в кровь, чтобы заглушить свою боль. Каждое ее воспоминание оставляет рубцы на моем сердце, но жить в неведении еще хуже — это душит и мучает хуже недостатка кислорода.