Глава 28

Алик

Воздух на мостике был не просто тихим — он был густым, почти осязаемым коконом сосредоточенной энергии. Его наполняло лишь ровное, убаюкивающее жужжание систем жизнеобеспечения и один, настойчивый звук: быстрый, отрывистый, почти машинный стук по сенсорной клавиатуре. Это был Лэрман.

Он занял кресло главного оператора, и его длинные, изящные пальцы порхали над интерфейсом с такой скоростью, что сливались в бледное пятно. На нескольких экранах перед ним бушевали водопады зелёного, нечитаемого для непосвящённого кода, мелькали окна с фрагментами двоичных данных, диагностические схемы, напоминающие рентгеновские снимки цифрового трупа. Он подключился к «Шмелю» по какому-то узконаправленному, шифрованному каналу, который, как я подозреваю, не значился ни в одном реестре Флота. На его лице не было ни напряжения, ни волнения — только глубокая, безраздельная поглощённость хирурга, вскрывающего сложнейшую систему, чтобы найти раковую клетку.

— Доступ к низкоуровневому журналу удалений получен, — его голос, лишённый интонаций, разрезал тишину. Он не обернулся, продолжая смотреть на строки кода. — Но это лишь оболочка. Мне нужен твой капитанский ключ-идентификатор. Полный. И все коды доступа к ядру операционной системы. Всё, что у тебя есть. Без этого я буду ковыряться на периферии вечность.

Я не колебался ни секунды. Рисковать конфиденциальностью данных было глупо, когда на кону стояли жизни и правда. Продиктовал длинную, сложную последовательность символов, букв и цифр, затем приложил ладонь к портативному сканеру, который он молча протянул, не отрывая глаз от экрана. Биометрия подтвердилась. Он лишь коротко кивнул, и его пальцы снова взметнулись в танец, теперь уже с новой, хищной скоростью. На одном из экранов замигал красный индикатор: «Доступ к ядру предоставлен. Уровень: Капитан-Владелец».

В соседней каюте для отдыха, разворачивалась другая, более тихая, но не менее важная битва. Арадион стоял у небольшого столика, его движения были ритуально медленными и невероятно точными. В фарфоровой ступке он растирал смесь из высушенных листьев цвета старого золота, ломких тёмных кореньев и нескольких сизых, похожих на пепел, цветков. При каждом движении пестика в воздух вздымалось облачко пыли, а с ним — резкий, горьковатый, но чистый запах горных трав, хвои и чего-то древнего, забытого.

Рядом на низком табурете сидела Звёздная. Перед ней на кровати лежал Мэтт. Его тело было расслаблено, но не естественно — скорее, это была расслабленность тряпичной куклы. Его глаза были открыты, но взгляд не фокусировался, блуждая где-то в пустоте перед собой. Однако в этой пустоте уже не было того леденящего, абсолютного «ничто», что я видел раньше. Теперь там плавала муть, туман, сквозь который пробивались редкие, болезненные вспышки осознания.

Звёздная взяла маленькую стеклянную пипетку, наполненную прозрачным, с лёгким зелёным отливом отваром. Осторожно она прикоснулась ею к его губам.

— Пей, Мэтт, — прошептала она. — Мало-помалу.

Он безвольно приоткрыл рот. Она выдавила одну каплю. Он сглотнул рефлекторно. Потом ещё одну. На третьей капле всё его тело вдруг содрогнулось, будто по нём пропустили слабый разряд тока. Он глухо простонал, но глаза на секунду прояснились, в них мелькнул испуг, вопрос. Потом снова накатила волна тумана, но уже менее густого.

Я с Коин склонились над большим тактическим дисплеем, где была развёрнута детализированная схема орбитальной станции «Прометей». Красным контуром был выделен сектор «Гамма-7» — зона повышенной безопасности, здание в здании, где размещались лаборатории временного содержания и первичного анализа ксенообразцов. Мы изучали её, как карту минного поля. Жёлтые точки — посты стационарной охраны. Синие линии — маршруты патрулей с временными метками. Зелёным светились узлы системы контроля доступа: сканеры сетчатки, пальцев, чипы. И прямо в центре, как паук в паутине, — подробный план одной камеры. Камеры номер 7-Гамма-3. Там была Хлоя.

Но схема раскрывала и главную проблему. Помимо всех этих замков и охранников, каждая ячейка такого уровня была оснащена внутренней системой мониторинга. Датчики жизненных показателей, сканер биомассы, весовые сенсоры в полу. Эта система была автономной и напрямую связана с центральным пультом безопасности. Можно было бы подделать пропуск, обойти охрану, даже вскрыть дверь. Но вывести из камеры человека, оставив её пустой, было равносильно нажатию большой красной кнопки «ТРЕВОГА» на всей станции. Сигнал поступил бы мгновенно.

Коин откинулся в кресле, тяжело потирая переносицу, будто пытаясь стереть усталость.

— Нужна замена, — констатировал он мрачно. Его голос был низким, усталым от бессонных часов. — Кого-то или что-то, что займёт её место в этой коробке. Хотя бы на несколько критических часов, пока мы не уйдем с орбиты и не выйдем из зоны действия их датчиков. Нужен почти идеальный вес. И, в идеале, схожая биосигнатура. Чтобы сканеры не завыли.

— А может, Ингу? — спокойно, как будто спрашивая, не хочет ли кто чаю, произнёс Лэрман. Его голос донёсся с его поста, но он по-прежнему не отрывался от экранов, его пальцы продолжали свой бег.

Мы оба, с Коином, повернулись к нему, как на пружине. Коин медленно, одними уголками губ, ухмыльнулся. В его глазах вспыхнула не весёлая, а тёмная, одобрительная искра — признание элегантно-жестокой логики.

— Пусть они её и изучат, — продолжил Лэрман своим мелодичным, лишённым тепла голосом. Он наконец оторвался от монитора и повернулся к нам. Его лицо было невозмутимым. — Она с таким энтузиазмом желала фею препарировать, отдать науке. Пусть на своей шкуре… почувствует щедрость научного прогресса. Поэтичная симметрия, не правда ли?

Идея ударила по сознанию, как обухом. Она была чудовищна в своей циничной простоте. Беспощадно логична. И от этого ещё более пугающей. Внутри меня всё сжалось в тугой, болезненный узел отвращения. Даже после её предательства, после того, что она сделала с Мэттом, с Хлоей, с нами… мысль о том, чтобы сознательно, холодно отправить живое существо — пусть и монстра — на те самые пыточные столы, которые она готовила другому, вызывала физическую тошноту.

— Это жестоко, — вырвалось у меня. Слово прозвучало тише, чем я хотел, но в нём была вся моя брезгливость.

Коин посмотрел на меня. Не осуждающе. С усталым, но предельно ясным пониманием.

— А что мы с ней будем делать, Алик? — спросил он прямо. — Возить с собой, как тайную пассажирку? Устраивать над ней суд чести здесь? Её слово против нашего? Она — фея с неконтактной, не вступившей в альянс планеты. У неё нет гражданства, нет статуса, нет прав в глазах Флота. Если мы заявим о её существовании и о её действиях, Флот не станет её судить. Его заинтересует только один вопрос: как ей удалось так тонко манипулировать двумя капитанами? И её, как «уникальный экземпляр психического манипулятора», тоже отправят в лабораторию. Только уже официально. И, возможно, с менее гуманными условиями. Это не жестокость, брат. Это… воздаяние. И, что важнее, — безупречно практичное решение нашей тактической проблемы.

Я молчал, глядя на схему камеры, где томилась Хлоя. Он был прав. Каждое его слово било точно в цель. Это был единственный выход, который решал все проблемы сразу. Но от этого осознания во рту не становилось меньше горечи. Это был выбор между двумя злами, и я должен был выбрать меньшее. Для Хлои. Для Мэтта.

— У меня получилось, — вдруг объявил Лэрман. Его голос, обычно такой ровный, сейчас прозвучал с оттенком редкого, профессионального удовлетворения. — Не целиком. Данные сильно фрагментированы, часть секторов безвозвратно повреждена. Но я восстановил несколько последовательных блоков. Смотрите.

Он нажал клавишу. Центральный экран тактического дисплея потемнел, а затем на нём замерцало, выплывая из цифрового небытия, искажённое, полное шумов и артефактов видео. Временная метка в углу: 03:47, корабельное время.

На записи: коридор «Шмеля», вид сверху. В кадр входит Мэтт. Но это был не Мэтт. Его походка была резкой, угловатой, лишённой привычной хищной грации. Он шёл, будто его дёргали за невидимые ниточки. Рядом с ним, вплотную, держа его выше локтя, шла Инга. На её лице не было ни слащавой улыбки, ни притворного испуга. Было холодное, сосредоточенное, почти хирургическое выражение полного контроля. Её губы двигались, она что-то говорила ему на ухо. Звука не было. Мэтт монотонно кивал, его глаза, пойманные камерой, были остекленевшими, пустыми, как у рыбы на льду.

Кадр сменился. Теперь это грузовой отсек, снято сбоку. Мэтт, всё с той же механической походкой, вёл за собой Хлою. Она шла, опустив голову, её крылья были беспомощно сложены и перетянуты светящейся лентой. Она не сопротивлялась. А Инга шла следом, как тень. В её руке, быстрой и точной, блеснул шприц с мутной, желтоватой жидкостью. Без лишних движений, с чисто медицинской беспристрастностью, она ввела иглу Хлое в шею, чуть ниже линии волос. Та даже не вздрогнула, только её веки на мгновение сомкнулись.

Третий фрагмент. Мостик. Мэтт сидит в кресле пилота, его руки лежат на подлокотниках. А Инга стоит за ним, её руки лежат на его плечах, пальцы глубоко впиваются в мышцы. И он, не меняя выражения каменного лица, отдаёт голосовые команды: «„Шмель“, установить курс на координаты… Передать сигнал готовности…». Она управляла им. Не просто обманывала, а напрямую, физически дирижировала его волей, используя его тело, как интерфейс.

Я смотрел, и мир вокруг потерял цвет и звук. Всё, что оставалось, — это леденящий холод, медленно заползающий под кожу, в самое нутро. Он не был соучастником. Он был орудием. Живым, дышащим, страдающим орудием в её руках. Вся моя ярость к нему, все горькие вопросы — они рассыпались в прах, оставив после себя лишь всепоглощающий ужас и жгучую, тошную вину за тот удар, который я нанёс ему в камере, когда он был всего лишь беспомощной марионеткой.

— Удачно ты её закрыл в капсуле, — сухо, без эмоций, прокомментировал Лэрман, глядя на застывшее изображение Инги на экране. — Очень удачно. Она больше не представляет немедленной угрозы.

— Да уж, — согласился я, и мой голос прозвучал чужим, хриплым от сдавленных чувств. Я не мог отвести взгляд от пустых глаз Мэтта на записи.

— Ну что? — Лэрман развернул кресло к нам полностью. На его обычно бесстрастном лице появилась лёгкая, едва уловимая тень улыбки — не радостной, а скорее, хитрой, удовлетворённой сложностью решённой задачи. — Нашли варианты, как проникнуть в эту цитадель и что делать с нашей дилеммой замены?

Коин указал на эльфа большим пальцем, его взгляд был полон скрытой гордости.

— Он у нас не просто технарь, — пояснил он мне, опуская, как всегда, лишние детали. — Если он говорит, что может что-то взломать, значит, может. Иди, Алик, подключайся. Теперь нужны детали. Как тихо и незаметно извлечь нашу фею-паучиху из её стального кокона на «Шмеле». Как доставить её через полстанции в сектор «Гамма». Как подменить её на Хлою, не спровоцировав все датчики разом. Это должна быть работа ювелира. И нам нужен каждый мозг.

Мы втроем снова погрузились в схемы. Лэрман, оказалось, уже нашёл в протоколе «Красный» аварийную сервисную лазейку — черный ход, оставленную на случай, если капитан заблокирует сам себя по ошибке. Он взялся за дистанционное управление системой капсулы. Коин, с его опытом десятков рискованных вылазок, продумывал маршрут: вентиляционные шахты, служебные тоннели, графики смен охраны, которую можно было бы ненадолго отвлечь «неполадками» в другом секторе.

Я рассчитывал время, необходимое снаряжение — седативы, средства маскировки биосигнатуры, транспорт. План обрастал деталями, превращаясь из безумной авантюры в сложную, смертельно опасную, но выполнимую операцию. Риск оставался колоссальным, но теперь был шанс.

И в этот момент к нам подошла Звёздная.

— Мэтт, — сказала она тихо, но так, чтобы было слышно каждое слово в напряжённой тишине мостика. — Он… очнулся. Не полностью, не всё ещё ясно. Но… он пытается говорить. Слова пока с трудом, но… он пытается.

Всё остальное — схемы, планы, расчёты — мгновенно потеряло всякую важность. Мы с Коин обменялись одним взглядом — быстрым, полным немого вопроса и надежды, — и, не сговариваясь, бросились к Мэтту. Лэрман лишь молча кивнул, его пальцы уже снова летали по клавиатуре, доделывая свою часть работы.

В небольшой каюте для гостей, куда перенесли Мэтта, воздух был густым от запаха эльфийских трав — горького, чистого, как горный ветер, — и слабого озонового шлейфа от работавшей рядом аппаратуры. Он лежал на узкой койке, покрытый лёгким одеялом. Его глаза были открыты. И в них больше не было ни пустоты, ни стеклянного тумана. В них бушевала живая, мучительная буря. Боль физического и духовного пробуждения. Ужас от осознания того, что он натворил, пусть и не по своей воле. Растерянность. Глубокий, всепоглощающий стыд. Он смотрел в потолок, его губы беззвучно шевелились, будто он повторял про себя одно и то же слово, одно и то же имя.

Я подошёл и опустился рядом с койкой, чтобы быть на одном уровне с его лицом. Моё собственное горло сжалось так, что дышать стало больно.

— Мэтт, — произнёс я. — Брат. Ты меня слышишь?

Его взгляд, медленный, тяжёлый, как будто двигался сквозь смолу, с невероятным усилием оторвался от потолка и пополз ко мне. Он сфокусировался. Узнал. В глубине его глаз, за завесой боли и стыда, что-то дрогнуло, ёкнуло, как надломленная, но ещё живая струна.

— А…лик… — его голос. Боже, его голос. Он был хриплым, разорванным, скрипучим, будто давно не использовался. Каждое слово давалось мукой. — Хло…я… я… я её… отдал…

— Знаю, — перебил я его быстро, резко, чтобы остановить этот поток самоистязания. Я положил руку ему на плечо, почувствовал, как его тело напряглось под прикосновением, а потом обмякло, будто в этом жесте была последняя нить к реальности. — Знаю, что не ты. Мы всё видели. На записях с камер. Мы знаем, что она сделала с тобой.

Слёзы, мутные от остатков яда и боли, выступили у него на глазах и покатились по вискам, оставляя влажные тропинки на бледной коже.

— Не мог… — он сжал зубы, и по его челюсти пробежала судорога. — Остановить… Она… во мне… голос… в голове… заставляла… как червь… грызла…

— Всё кончено, — сказал я, и вложил в эти слова всю твёрдость, на какую был способен, хотя они и были ложью. Самое страшное было ещё впереди. — Она заперта. Надёжно. Мы вернем Хлою. Ты меня слышишь, Мэтт? Мы её вернём. Всё исправим.

Он закрыл глаза. Долгий, прерывистый выдох вырвался из его груди. Его тело окончательно обмякло, но теперь это была не беспомощность марионетки, а глубокая, вымотанная до самого дна усталость воина после битвы. Он кивнул едва заметно. Но это был кивок.

Я поднялся, ноги были ватными. Встретился взглядом с Коином, стоявшим в дверях. В его глазах читалось то же понимание, что и у меня: лёд тронулся. Теперь у нас был не просто пострадавший, а свидетель. Союзник, который знал врага изнутри. Игра перешла из обороны в наступление.