Глава 35. Он
Люба падает, практически на ровном месте.
Непонятно обо что запнувшись, падает.
Миг ее падения растягивается жвачкой, и, наверное, только это помогает среагировать мне первым, хоть я и стоял дальше от нее.
В то же время вижу, как вытягивается недовольно и удивленно лицо ее отца. Он что-то говорит, и в мою сторону направляется его охрана.
Даю знак своим… Никогда не думал, что всерьез воспользуюсь услугами охраны и службы безопасности. Но в последнюю неделю я сменил дешевых и бесполезных олухов на более дорогостоящих специалистов, профессионалов, чему теперь несказанно рад.
Воронка противостояния между мной и отцом Любы закручивается гибельным торнадо, утягивая нас в самый эпицентр.
Охрана, как стая черных грачей, ждут сигнала.
У кого нервы сдадут первым?
Это будет стенка на стенку.
Под стенами суда…
Неужели не нашлось другого места для разборок? Нам прилетит в любом случае…
— Любу нужно отвезти в больницу, — хрипло требует отец. — Верни мне дочь.
— Это еще моя жена и мать моих детей, а ты, старый хрен, принялся ею торговать, как наложницей! Свали нахрен…
— С чего вдруг она в обморок грохнулась? Бледная, почти ничего не ест в последние дни… — нависает над нами тенью отец Любы и вдруг толкает меня в плечо сухой ладонью. — Ты, говнюк эгоистичный! Ты ей пятого ребенка заделал, что ли? Когда успел ей юбку задрать, похотливый козел!
— Убери руки, старый кретин! Я не отдам тебе жену! — прижимаю ее к себе покрепче.
— Это мы еще посмотрим…
Отец Любы отходит с острой ухмылкой на тонких губах, разворачивается к начальнику службы безопасности.
Кажется, все…
Сейчас начнется.
В мыслях только одно — успеть унести Любу в безопасное место.
— Мама!
Между мной и отцом Любы свежим ветром вклиниваются мальчишки.
— Что с ней?! Что с ней?! — повторяет Сашка.
Кирилл зло смотрит на меня.
— Это ты виноват! — кричит он страшным голосом, который уже начинает ломаться с хрупкого подросткового на мужской, временами, хриплый басок. — Ты виноват! Уходи! Оставь нас…
— Кирилл, внучок… Поехали к деду, — мгновенно подзывает. — Маме скоро помогут. Я уже вызвал врачей. Мы навестим ее в больнице.
— Никаких ваших больниц! — отступаю назад. — Кирилл, Саша… Все будет хорошо. Маме просто стало плохо, она перенервничала. Поехали.
— Ни за что! Ты уже навредил семье! Он снова вас бросит…
— Скорая уже здесь, — обращается ко мне один из подчиненных.
Наши прения на миг остаются в стороне. На лице отца Любы досада — его платная скорая запаздывает, потому что плетется черт знает откуда. На самый обычный звонок врачи среагировали быстрее, и забирают Любу в машину.
Разумеется, ни о какой массовой потасовке не может быть и речи, когда тут — дети.
— Я поеду с ней. А вы? — уточняю у мальчишек.
Сашка без раздумий делает шаг в мою сторону. Кирилл отступает назад.
— С тобой? Ни за что! — выплевывает. — Я с дедом останусь.
— Тормоз! Мама хотела, чтобы мы ждали ее в квартире! — кричит Сашка. — Предатель! Шкура продажная…
— В какой квартире?! — в глазах отца Любы мелькает удивление.
— А ты, Саня, вонючее трепло, — отворачивается Кирилл. — Я поеду с тобой, дед, но ничего не скажу. И это только потому что… с ним… — кривится в мою сторону. — Я не хочу находиться рядом.
***
Немного позднее
Мы все толпимся в коридоре больницы, разделенные по разные стороны. Я, Сашка, Кирилл и отец Любы.
Я и Сашка — по одну сторону, Кирилл и отец Любы — по другую.
Будто между нами словно невидимая, но непреодолимая, глухая стена.
— Младшие — со мной, — ухмыляется отец Любы. — Няня вернулась домой. Не знаю, что ты задумывал и как хотел запудрить мозги моей дочери, но у тебя ничего не вышло. Ты продул…
Он самодовольно хвалится тем, что в его руках наши с Любой сыновья.
Еще и Кирилла под себя подгреб.
Или не подгреб?
По лицу Кирилла незаметно, что он рад, скорее, он против меня, поэтому рядом с дедом.
Внезапно я понимаю бессмысленность этой войны.
В ней будут одни проигравшие — и я, и он, и бесконечно сильно пострадавшие — моя жена и дети.
— Ты можешь поговорить? Со мной. Как мужчина с мужчиной. Без посторонних, — предлагаю я. — Оставь мальчишек.
— Лишь бы они не подрались.
— Не подерутся. Они воюют не друг против друга, они воюют за то, что у них отняли. Семью…
— И кто же это сделал? — воинственно спрашивает тесть.
— Я потерял, а ты… Ты сделал все, чтобы невозможно было вернуть, и украл то немногое, что оставалось. Разве не так? Пошли…
Я поднимаюсь первым.
Кто-то должен выбросить первым белый флаг и иметь смелость повернуться спиной к своему противнику…
У меня сводит спину, в районе между лопаток. Там горит мишень от взгляд тестя…
Но я заставляю себя не поворачиваться, и выхожу из больницы, курю рядом с крыльцом.
Спустя несколько минут ко мне присоединяется тесть.
— Чего ты хочешь? Сколько? — спрашиваю я. — Сколько моих денег, связей… Что угодно? Сколько ты хочешь, чтобы отпустить моих сыновей? Ты ведь ради этого все затеял! Тебе было насрать, счастлива в браке твоя дочь или нет… Как мы живем, как справляемся с трудностями и как празднуем в радости! — смотрю ему прямо в лицо. — Сколько ты хочешь?
— Я и так получу желаемое. С разводом.
— Получил бы. Если бы не спалился, если бы не спешил… Люба болезненно пережила…
Мне нужно собраться с силами, чтобы признаться.
Я сцепляю челюсти и выпускаю вместе с резким выдохом неприятную правду, которая раздирает нутро.
— Люба болезненно пережила мое предательство.
Да, так и есть.
Я предатель, которому нет прощения.
Моя вина — как море, до самого горизонта.
Отравленное, мертвое море, в котором не выживет ничто.
— А следом ты… Поспешил добавить свое. Торгуясь… Она не хочет оставаться с тобой и не хочет возвращаться ко мне. Она будет где-то между. Особняком… И, когда она очнется, она сделает все, чтобы вернуть себе детей. Напишет на родного отца заявление, дойдет до самой верхушки… Твои связи не помогут. Потому что я подключу свои. Ты попытаешься еще сильнее заинтересовать Кирилла и тем самым настроишь Любу еще больше против себя. Эта война затянется надолго, и когда мы пустим в ход и другие инструменты, заигравшись в войнушку, окажется, что Люба бесконечно далека от нас. Сама цель отойдет на второй план, а в пылу противостояния так легко забыть, за что ты борешься. Азарт, желание одолеть противника, амбиции… Ты не борешься ни за дочь, ни внуков. Ты просто хочешь поставить на место зарвавшегося мальчишку, укравшего у тебя дочь. Ты все еще переживаешь уход дочери из семьи, как самое большое предательство и наказываешь ее за это.
— Нет.
— Да. Я это знаю и понимаю. Имей же смелость признаться! Как я признаю, что когда ты обратился с просьбой, я был рад тебе отказать! И, даже если бы сделка не казалась мне сомнительной, провальной и не совсем выгодной… Я бы нашел тысячи причин тебе отказать. Потому что рад был поставить тебя на место, одержать верх, щелкнуть по носу. Я сказал Любе… мол, ты не спросил ни о ней, ни о детях, потому я не стал идти тебе навстречу. Но правда — другая. Она эгоистичная и уродливая, вот какая моя правда. И твоя… Твоя точно такая же. Люба была права. В плане амбиций мы слишком похожи и упрямы, чтобы сдаваться и идти на мировую. Мы лучше сожрем друг друга и сдохнем, пытаясь одержать верх, чем протянем руки и заключим перемирие. Поэтому…
Я перевожу дыхание.
— Поэтому я готов проиграть и повторю свой вопрос. Сколько ты хочешь? Какие связи? Какие сделки… Ну же…
— Ты же не хочешь идти мне навстречу.
— Не хочу, конечно. Меня коробит. Мое нутро против. Моя гордость… бунтует против этого, но у меня еще есть сердце, которое разрывается на части видеть жену и детей мечущимися из стороны в сторону, боящимися собственной тени. Так быть не должно… И если цена спокойствия моих детей и женщины, которую я люблю, это мой бизнес, я готов им расплатиться. Правда, тогда при разводе… мало что останется… Но я готов отказаться от всего в их пользу.
— Что же тогда останется тебе самому? — остро впивается в мои глаза своим взглядом тесть.
— Возможность начать с нуля. Мне не привыкать.
Может быть, поздно я спохватился.
Моей вины не исчерпать одним поступком, одной попыткой исправить...
Но лучше поздно, чем никогда.
Теперь дело за тестем, а я попытался вынести из горящего дома то, что осталось.