Глава 12

Дмитрий

Не вовремя Катя заболела. Ох, не вовремя.

С утра уже знал, что сегодня поговорим. Спокойно. Запру дверь кабинета, посажу её в кресло, сам напротив и выскажу всё, что накопилось за эти дни. Думал — спокойно, по-взрослому. Извинюсь, обьясню.

Ага, щас.

Выперлась беда в зал, заменять официантку.

Хромая. Медленно, но упрямо. Поднос в руках — тяжёлый, с бокалами и тарелками. А она улыбается. Гостям — широко. Официанткам — подмигивает, улыбается. А на меня — ни разу даже не взглянула. Словно я не человек, а мебель.

Стою, сжимаю кулаки. Хотелось подойти, подхватить на руки и утащить в кабинет. На пять минут. Посадить, уложить ногу на подушку, сказать: «Хватит, бедовая». Но переборол. Чувствовал, что сделаю только хуже.

Вот и стою, как дурак. Смотрю, как она мучается. Туда-сюда. Хромает от кухни к столикам, от столиков к бару. Улыбается чужим. Молчит мне. Растяжение у неё, а больно мне. В груди тесно, будто кто-то сжимает рёбра и не отпускает.

В 4 утра музыка стихла. Остались только звуки уборки. Она сидела на барном стуле, голова опущена. Ноге опять пиздец, выглядит также как в травме.

Задницу бы ей напороть, да не могу. Но и молчать тоже не получается

Подошёл. Голос сорвался:

— Насть, ты издеваешься?

Она вздрогнула, но не подняла глаз.

— Столько часов на ногах. Хочешь, чтобы завтра не встала?

Молчала. Только пальцы сжались на краю стула — белые костяшки.

— Я хочу домой, — тихо, почти шёпотом. И всё. Не смотрит. Не просит. Не злится.

— Давай отвезу.

— Нет.

Зашибись…

Конечно, это же нужно будет разговаривать со мной, а теперь «персона нон грата».

Уходит с ребятами.

Вышел вслед. Стоял под фонарём, пока они садились в машину. Она — последняя, с трудом забиралась на заднее сиденье, морщась. Машина тронулась. Я закурил. Дрожь в руках. Сигарета дымилась рвано.

Ну и что теперь делать с этой бедой?

— Дим.

Семён. Вышел, уже закрыл клуб. Подошёл, молча достал сигарету, закурил.

— Что у вас с Настей произошло?

— Ничего, Семён.

— Да, конечно. Из меня то дурака не делай. Между вами искрит. Ты на неё смотришь — она отворачивается. Потом наоборот. Дим, мы её в обиду не дадим. Она девчонка хорошая. Если обидишь, то морду сам начищу. Не обижайся.

Этот может. Здоровый как медведь.

— Да, блядь… Я ж обидеть не хочу… Семён, вот давай честно — я выгляжу как человек, который хочет её обидеть?

Он помолчал. Посмотрел.

— Честно? Иногда да. Взгляд у тебя такой... маньячный что ли бывает...

Сигарета обожгла пальцы. Сбросил в снег.

— Да нравится она мне, Семён. Нравится до боли в зубах. Сам обидеть не хочу. Но не знаю как с ней. Не умею. Я ж с такими не общался. С нормальными. Которые… которые чувства имеют. А не просто в постель затащить и забыть.

Голос сорвался на последнем слове.

Семён кивнул. Не сочувствовал. Просто понял.

Домой ехал медленно. Город еще спал, только фонари да редкие машины. В салоне тишина, но не та, что успокаивает. Напротив — гудит в висках.

Квартира встретила холодом и темнотой. Скинул куртку, не включая свет. Прошёл на кухню, налил воды, не пил, просто держал стакан в руке. Хотелось выругаться. Или разбить что-нибудь. Но знал, что это не поможет.

Лёг в кровать одетым. Темно. За окном опять метель. Внутри ещё хуже.

Пытался думать о работе. О завтрашнем дне. В клуб теперь в пятницу. Нужно разобрать дела в агенстве. Но мысли всё равно возвращались к ней. К тому, как она улыбалась чужим. Как молчала мне. Как сказала «нет» — без злобы, без объяснений. Просто нет. И всё.

Перевернулся на бок. Сжал подушку. Представил, что это она. Что могу обнять, прижать, сказать: «Хватит, беда. Отдыхай. Я рядом». А не стоять под фонарём, как последний идиот, с сигаретой и комом в горле.

Сон не шёл долго. Только время тянулось, как на посту в пустыне, бесконечно и без смысла. А потом резко, будто подсекли, провалился.

Снилось: снова интернат. Те самые серые коридоры, где я научился молчать раньше, чем говорить. Мне лет десять. Я стою у закрытой двери, а за ней слышу плач. Не просто всхлипы, а такой, что кишки сворачивает. Я иду к двери, но ноги, как чугунные. Шагаю, как по болоту. А плач становится криком. И я ничего не могу.

Потом — рывок. Уже не интернат. Чужая квартира. Сумрак. Я в форме, но не в своей, а в той, что носил после первой контрактной выездки. Выцветшая, пропахшая пылью и потом. На руках кровь. Не моя. Зову: «Насть!», но голос будто вырвали. Глухой, бесполезный. В углу — она. Сидит на полу, прижавшись к стене, обхватив колени. Нога перевязана. Она смотрит на меня. Не плачет. Не злится. Просто смотрит. Как вчера. Молчит.

Я подхожу. Хочу сказать: «Прости». Но вместо слов — команда, моим же голосом, но из прошлого, с плаца: «Встать в строй!»

Она вздрагивает. Отползает. Я тянусь к ней и просыпаюсь.

Резко. Сердце бьётся, как после марш-броска с полным ранцем. Горло пересохло. На лбу проступил ледяной пот. За окном всё ещё метель. На часах 8:17. За оном светлеет.

Лежу, уставившись в потолок. В голове каша: интернат, строй, её глаза, приказы, её нога с бинтом... Всё перемешалось, как в том кошмаре. Становится страшно. Я боюсь, что снова опоздаю. Что снова не найду слов. Что снова останусь один, с выучкой молчать, с привычкой держать всё внутри, пока не лопнет.

Переворачиваюсь на спину. Закрываю глаза. Но сна больше нет. Только пустота и этот тихий, назойливый голос внутри, тот самый, что иногда говорит мне правду, когда все остальные молчат:

«Ты же знаешь, как это — терять тех, кто тебе дорог. Не повторяй».