Глава 18

Дмитрий

Ответы выдал как по уставу — чётко, без запинок, на автомате. Служба научила, когда вопросов много, то отвечай коротко, по существу, без воды. Так и сделал. Только над «натурой» завис. Секунда, другая… В голове мелькнуло: как объяснить то, чему не учили? Пришлось импровизировать. Вышло как вышло.

Теперь сижу. Руки на столе, кулаки сжаты так, что костяшки побелели.

Она напротив. Край стола впивается в ладони. Смотрит на меня. Прямо. Без прицела в сторону. В душу.

Ну что, беда, теперь твоя очередь. Говори.

Сижу. Жду. Как после доклада, когда командир молчит, а ты стоишь и считаешь секунды.

Хочется спросить. Много чего:

— Как свиданье с барменом?

— Зачем пришла?

— Почему рыдала у порога?

А ещё хочется закурить. Сильно. Но не встаю. Не сейчас. Пусть думает при мне.

Молчание затягивается. Тяжёлое. Как после обстрела.

Настя сидит красная. Щёки пылают. Но взгляд не отводит. Держит. Маленькая, хрупкая, а смотрит как разведчик, страшно, но не отступит.

Не выдерживаю первым. Офицерская привычка — контролировать паузу.

— Ещё вопросы? — голос хриплый. От напряжения. Или от того, что сдерживаю дыхание.

— Как ты себя чувствуешь? Сильно болит?

Хороший вопрос.

— Жить буду, — говорю коротко. По-армейски. Это значит: «да, болит, но не сдохну».

— Значит, болит…

И я ломаюсь.

— Болит, Настя. И бок. И ребро. И сердце. Всё болит.

Слова падают тяжело, как мешки с песком на окоп. Не жалоба. Констатация.

Губа у неё опять дрожит. Предательски.

Плохо.

— Настя, всё нормально. Бывало и хуже. Правда.

Вру. Хуже не было. Перелом — фигня. А вот когда человек, ради которого готов сломать ещё десяток рёбер, смотрит на тебя и плачет — это не лечится бандажом.

— Мгм, — шмыгает носом.

Ну и что с ней делать?

Руки чешутся обнять. Но не суюсь. Страшно. Вместо этого говорю то, что говорил бы своему бойцу:

— Чего так распереживалась? Жалеть меня не надо только.

И тут понимаю, что опять вру, второй раз за минуту.

Мне нужно, чтобы именно она пожалела. Но попросить не могу. Не обучали. В армии жалость для слабых. А я всю жизнь доказывал, что не слабый.

Сижу. Сжимаю кулаки и жду.

Телефон жужжит в её заднем кармане, коротко, настойчиво. Она вздрагивает, достаёт, читает. Экран гаснет. Убирает обратно. Смотрит на меня — виновато, будто нарушила комендантский час.

Бармен, — мелькает в голове. Холодный осколок под рёбрами. От ревности. Челюсти сжимаются сами.

— Настя, — говорю тихо, киваю на карман. — Я понимаю, что мне с ним не тягаться. Но раз уж ты пришла сама… хочу понять, у меня хоть какой-то шанс есть? Можем мы пообщаться? Сходить куда-нибудь. Куда сейчас ходят на свиданье — в кино, в ресторан? Только честно.

— Честно? — Она сглатывает. — Мне страшно.

— Почему? Меня боишься? Я такой страшный? — Рука сама тянется к шраму над бровью. Старая привычка, показать, что да, я не картинка. Я с отметинами.

— Нет… не страшный. Ну… может, иногда. Когда злишься.

— А чего тогда страшно?

— Мне кажется… мы друг другу не подходим. Разные слишком.

Разные.

Слово бьёт точнее кулака в бок. В армии учили, разные — это нормально. Танкист и пехота — разные. Но прикрывают друг друга. А тут…

— Ну с барменом точно подходите лучше, — вырывается горько. — Даже смотритесь хорошо.

— Да причём тут Стас?

— Да ни при чём, Насть. — Голос садится. — Просто я видел. Видел, как ты с ним улыбаешься. Смеёшься. Легко. А со мной? То шугаешься, как от выстрела. То плачешь… Думаешь, мне это нравится? Быть причиной твоих слёз?

Делаю паузу. Дышу коротко, через нос. Боль в ребре пульсирует в такт сердцу.

— Я себя объективно оцениваю. Не идеальный кандидат. Возраст. Характер. Шрамы. Но какой есть. И искренний. Для тебя в лепёшку готов разбиться. Работать. Меняться. Только скажи — что не так? А ты молчишь. И к себе не подпускаешь. И не говоришь. Я мужик, простой. Без заморочек. Мне словами нужно. Мысли читать не обучали.

Она допивает чай. Встаёт. Начинает нервно убирать посуду, механически. Раковина, вода, руки в мыльной пене.

Да твою дивизию… Закрылась. Ушла в себя.

— Настя, брось. У меня посудомойка. Я загружу.

Машет головой — нет. Моет. Тщательно. Нож в подставку не входит. Дёргает. Снова. Задевает соседний и резкий вскрик.

— Настя, твою мать…

Хватаю её палец — указательный, тонкий. Кровь алой каплей на белой коже. Зажимаю большим пальцем. Разворачиваю её, рву салфетку, прижимаю. Аптечка в шкафу над плитой, на привычном месте. Перекись. Клей БФ-6.

— Иди сюда, беда моя.

Усаживаю её на стул. Сам опускаюсь на колено, осторожно, чтобы не дернуть рёбра.

— Давай полечу твоё ранение боевое, — пытаюсь шутить. Голос не слушается, хриплый, сорванный.

Протягивает руку. Убираю салфетку. Порез неглубокий, но кровит. Промываю перекисью — шипит. Потом клей. Она вздрагивает.

— Щиплет…

Держу палец. Дую коротко, ровно. Рука холодная. Пальцы влажные. Но не отнимает. Держу в своих лапищах — больших, грубых, с заусенцами и шрамами. Её — маленькая, хрупкая. Пальчики длинные, но тонкие, как веточки.

Может, последний раз до неё дотрагиваюсь…

Клей сохнет. Капелька крови застыла под прозрачной плёнкой. Наклеиваю сверху пластырь, аккуратно, край в край.

— Всё. Теперь не мочи пару часов.

Не отпускаю руку. Просто держу. Тепло между ладонями.

Пока её телефон не жужжит снова.

Она вздрагивает. Забирает руку. Смотрит на меня растерянно.

Достаёт телефон. Читает. Убирает.

— Ответь, — говорю тихо. — Он же ждёт… Выходной тебе порчу, да?

Встаю, тянусь к пачке сигарет на подоконнике — рефлекс. Стресс снять.

— Можешь не курить при мне?

— Могу.

Убираю пачку. Сажусь напротив. Смотрю. Жду. Как на позиции.

— Ну чего, Настя? Говори как есть. Я не обижусь. А то я тебе всё уже сказал, а ты мне — ничего. Или так молча и разойдёмся?

Она молчит секунду. Две. Потом достаёт телефон. Набирает.

Сижу. Смотрю. Сердце в горле, будто перед выходом в рейд без прикрытия.

— Стас, привет… Извини, что не ответила сразу. У меня правда дело важное. — Голос дрожит, но она держится. — И ещё… извини. Не хочу тебя обманывать. Мне другой человек нравится. Думала — не сильно. А оказалось… сильно. Прости.

Стас что-то говорит — не слышу. И не важно. Потому что я уже слышу главное: нравится другой человек. Сильно.

Она прощается. Убирает телефон. Руки дрожат мелкой, нервной дрожью, как после сильного потрясения.

Довел девчонку, а дальше что?

Это был ответ. Не словами мне. Но чётче любого приказа.