Глава 21

Настя

Странно.

Пальцы лежат на его щеке. И мне не страшно. Вообще. Ни капли.

Его дыхание рядом — ровное, тёплое.

А внутри всё ноет.

Он ведь всю жизнь так — один. Не в смысле «нет жены». А в смысле… никого нет. Совсем. Никто никогда не гладил его по волосам после плохого дня. Никто не спрашивал «как ты на самом деле». Никто не ждал.

И сейчас он просит — тихо, с дрожью, которую он пытается спрятать, но я слышу:

— Пожалей…

И это ломает меня.

Когда видишь человека — настоящего, без брони — и понимаешь: он вынес столько, сколько другому не вынести и за всю жизнь. И он не сломался. Не озлобился. И просит немного, совсем чуть-чуть тепла.

Трудно нам будет.

Я совсем неопытная. А он сложный.

Но я хочу.

Хочу научиться.

Потому что он заслуживает.

Настоящего счастья. Большого. Тёплого — как летнее утро. Чтобы он забыл вкус одиночества. Чтобы в его квартире пахло не кофе и сигаретами, а чем-то домашним, тёплым. Чтобы он улыбался и взгляд стал теплее.

И тут звонит мой телефон. Бабушка.

Отстраняюсь.

— Ответь, - тут же берёт мою ладонь в свою, а как будто боится, что контакт оборвётся и больше не вернётся.

— Да, ба.

— Настён, как дела? Как там твой пострадавший?

— Всё нормально, бабуль. Покормила его, уже собираюсь домой.

Его пальцы сжимают мои. Коротко.

— Ну хорошо тогда. Пусть выздоравливает твой защитник.

Кладу трубку. Он смотрит.

— Насть, уже пора?

— Мгу.

Он встаёт. Я вскакиваю вместе с ним.

— Давай отвезу тебя.

— Нет, Дим, ты в таком состоянии? Лежи, отдыхай.

— Да нормально всё.

— Нет. — Голос твёрже, чем я ожидала. — Нет, Дим. Не нормально.

Он замирает.

— Такси тогда. Хорошо? Компромисс.

— Я на трамвае…

— Нет, замёрзнешь. На такси, Насть. Это компромисс.

Сдаюсь. Потому что в его слове «компромисс» — не уступка. А что-то большее: я слышу тебя. Я готов идти навстречу.

Он вызывает машину, уходит в комнату. Возвращается уже в спортивных штанах.

— А ты куда собрался?

— Проводить.

Подаёт мне куртку сзади. Сам одевается медленно, сдержанно. Каждое движение даётся с трудом. А когда доходит до обуви… замирает. Достаёт из шкафчика пару домашних тапочек, синих, пушистых, новых и выходит в них на лестничную клетку. Спокойно. Как будто так и надо — провожать девушку в январе в тапочках.

— Завтра приедешь? — спрашивает в лифте, сжимая мою ладонь.

— Приеду.

Провожает до машины. Открывает дверцу, заправляет мне прядь за ухо, пальцы касаются виска, и я замираю от этого прикосновения. Целует в щеку. Легко. Как обещание.

— Шеф, аккуратнее на дороге, — говорит таксисту, глядя не на него, а на меня. — Очень ценный груз.

— Понял, — улыбается тот.

И перед тем как закрыть дверь, я слышу его последнее:

— Позвони как доедешь.

Еду домой и чувствую себя как желе. Размазанной по сиденью, мягкой, без костей. Так хорошо. Так странно. Быть рядом и не бежать.

В подъезде набираю его.

— Да, Насть.

— Я дома.

— Хорошо.

— До завтра тогда?

— До завтра, Насть. Дай знать, когда соберёшься, такси тебе вызову, хорошо? Буду ждать тебя.

— Хорошо. Отдыхай. На ужин можешь пельмени сварить. Вкусные, мы с бабушкой сами лепили.

Бабушка встречает на кухне. Смотрит очередной русский сериал про любовь, но взгляд сканирующий, бабушкин, тот самый, что видит всё.

— Бабуль, чего? — смущаюсь я.

— Ничего. Всё понятно по твоему взгляду. Влюбилась?

Молчу. Потом — тихо:

— Мгу…

— Это хорошо, — говорит она мягко. — Только не спеши. Он взрослый, а ты девчонка совсем. Что там с ним стряслось-то?

Сажусь рядом с ней.

— Ой, ба… там ужас…

— Совсем плохо?

— Весь бок в синяках. Гематома. Перелом ребра. Дышит поверхностно, часто. Больно ему, но делает вид, что всё нормально. Но я-то вижу… — голос срывается. — Я вижу, что ненормально.

Бабушка молчит. Потом кладёт руку на мою голову.

— Значит, повезло ему, Настён, — говорит тихо.

— Ба, я завтра тоже хочу съездить…

— Готовить будем что-нибудь твоему защитнику? Что он любит-то?

— Ой ба… — слёзы опять подступают к глазам.

— Чего ты? — спрашивает испугавшись.

— Я не знаю… Он вообще знает, что такое домашняя еда или нет. Детдомовский. Армия. Служба. Кто его кормил вообще нормальной едой?

— Значит всеядный, так даже лучше, не привередливый.

— Я ему блинов завтра напеку. И варенье малиновое возьму.

— Блины это хорошо, а кормить то чем будешь?

— Борщ ещё остался, а на ужин я на месте ему приготовлю, спрошу, что он любит и приготовлю.

— Ну и славно. Давай со мной, тут сериал один… любовь такая, запутанная: он её любит, а она за другого замуж выходит, а тот третий вообще…

— Ба… не люблю я эти твои сериалы.

— Ага… — протянула, а в голосе — лёгкая усмешка. — Понятно. Зачем тебе выдуманная любовь на экране, когда у тебя под боком всё настоящее… с трепетом, со слезами, с блинами…

Щёки сами собой вспыхнули.

— Ба, ну чего ты…

— Что я? — Она сделала глаза невинные, как у девчонки. — Я про сериал спросила. А ты уже вся горишь, как маков цвет.

Я молчала. Смотрела в пол.

— Ладно, не буду, — тихо сказала бабушка и взяла мою руку в свою — сухую, тёплую, с венами под прозрачной кожей. — Смотри ты свою любовь живую. Только знай одно, в сериалах хоть автор решает, чем кончится. А в жизни… — палец её легонько коснулся моей груди, над самым сердцем — …только ты сама решать будешь. И решай не головой. Решай вот тут. Оно у тебя уже давно всё поняло. Осталось только тебе за ним поспевать.