Глава 24

Дмитрий

Захожу в квартиру. Эти два балбеса ржут, как кони. Марат даже за стол держится, а Ванька поперхнулся водой. Знаю, с меня. Ну и ладно, пусть поржут, чего уж там. Мне не жалко.

— Что за смешки в строю без разрешения? — захожу на кухню, стягивая футболку. Бок ноет, но терпимо.

Живой. Больше ничего не требуется.

Марат вытирает слёзы:

— Да Ванька рассказывает, как ты объект метил у подъезда. Мы ж не претендуем, товарищ майор. Чисто наблюдаем с благородной дистанции.

Достаю мазь, Марат забирает, начинает аккуратно наносить на бок.

— Благородной? — поднимаю бровь. — Ты, Марат, в прошлый раз «с благородной дистанции» смотрел на официантку в «Грузинском дворике» так, что она вызвала охрану.

Ванька хохочет:

— А мне потом извиняться пришлось и объяснять, что ты не такой.

— Вот балбесы… — качаю головой, но уголки губ дёргаются. — Есть будем или поржать пришли?

— Так точно, будем! — хором.

Раздаю роли по привычке:

— Ванька, накладывай. Марат — коньяк и рюмки. Но без меня, я на обезболивающих.

Марат уже тянется к шкафу, но замирает:

— А мы тогда тоже не будем.

— Да пейте. Только не много. Завтра на работу.

— Дим, — поддразнивает Ванька, накладывая плов горкой. — А сам-то как с ней? Она ж… ну… совсем юная.

Не отвечаю сразу. Беру тарелку, сажусь. Только потом говорю тихо:

— Она умнее вас обоих вместе взятых.

Парни переглядываются. Молчат. Это их версия уважения.

Плов оказался на уровне — рис рассыпчатый, мясо тает, зира бьёт в нос как надо. Едим молча минут десять — священная тишина сытого бойца. Потом Марат наливает по рюмке, мне — чай с её вареньем. Малиновое. Пахнет летом.

— Красивая, — наконец говорит Марат. — И руки… нежные такие.

— Руки не трогать, — отрезаю. — И глаза прикрыть, когда смотришь.

— Да ладно тебе, Димон… — Марат ухмыляется. — Мы ж понимаем. Сам так смотрел, как на гранату без чеки. Вроде хочешь подержать, а вдруг рванёт…

Звонок. Коля.

— Товарищ майор, спасибо за плов. Мужики заценили. Передают привет и скорейшего выздоровления.

— Передавай обратно. Коль, за Настей присмотри там. Первый приоритет — она. Всё остальное — потом.

— Принял.

Отключаю. Поднимаю глаза — Ванька и Марат смотрят на меня с одинаковыми дурацкими улыбками.

— Первый приоритет, — мечтательно тянет Ванька. — Я тоже так хочу…

— И я, — подхватывает Марат, прижимая ладонь к сердцу. — Чтобы кто-то так про меня сказал…

— Вот же дурни, — смеюсь, откидываясь на спинку стула. Но внутри — тепло.

После еды Ванька убирает без приказа: тарелки в посудомойку, стол вытерт до блеска, крошки собраны. Марат свистит:

— Вот Иван будет классным мужем. Повезёт кому-то: серьёзный, хозяйственный, всё в дом.

— А ты? — спрашивает Ванька, вытирая руки о полотенце.

— А я буду холостым. Меня и так всё устраивает.

Не врёт. Марат у нас красавец, рост под два метра, жгучий брюнет, глаза чёрные, даже в модельный бизнес звали. Девки за ним табунами ходят. Но он, как вольная птица.

— Найдётся и на тебя управа, — качает головой Ванька. — Вот увидишь. Придёт такая — и ты будешь стоять по стойке «смирно» и выполнять все приказы.

— Ну-ну, — смеётся Марат. — Не родилась ещё эта управительница.

Пьют коньяк неспешно. Обсуждаем работу, кто где косячит. В девять сворачиваемся.

— Ты нормально? — спрашивает Марат тихо, кивая на бок.

— Нормально.

— Не ври. Вижу, как ходишь.

— Заживёт.

— А она… понимает?

— Пусть думает, что я просто неуклюжий.

Марат кивает. Встаёт. У двери оборачивается:

— Дим… Если что — звони. Даже ночью. Понял?

— Да, понял.

Квартира пустеет. Тишина давит на барабанные перепонки.

В десять уже в кровати. Но сна ни в одном глазу.

В темноте всплывает она: как улыбалась сквозь смущение, как пальцами коснулась моей щетины, как жалась ко мне, когда я закрывал ее от прохожего, маленькая и тёплая, а сердце колотилось так, что я чувствовал через футболку. Как ответила на поцелуй — неумело, но честно, без игр.

Хрупкая. Доверчивая. Невинная.

Именно это и пугает.

Боюсь надавить, перегнуть, сломать.

Беда моя непослушная…

Ворочаюсь. Бок ноет. Но не он мешает уснуть.

А мысль простая и страшная одновременно:

Она уже видит меня, таким какой я есть. И не убегает.