Глава 27

Дмитрий

Четыре недели. Тридцать дней, проведённых между судами, кабинетами чиновников и гостиничными номерами с затхлым запахом пыли и чужого времени. Каждое утро начиналось одинаково: кофе из автомата, звонок адвокату, встреча с Асией — короткая, формальная, будто переговоры между враждующими сторонами. Она приходила с опущенными глазами, отвечала тихо, называла меня «Дмитрий Сергеевич» и уходила, едва разговор иссякал. Я смотрел ей вслед и чувствовал, как что-то внутри сжимается: не вина — ответственность. Та самая, что не отпускает даже во сне.

И вот финал. Тот же кабинет консульства. Те же потёртые кожаные кресла, портрет президента на стене. Но сегодня всё иначе. Документы подписаны. Суд выигран — экспертиза не оставила сомнений: 99,998%. Дед молча забрал бумаги об отказе от опеки и ушёл, не глядя на внучку.

Мы остались одни. Асия сидела на стуле, руки на коленях, спина прямая, как у солдата на строевом смотре.

— Асия, — начал я, подбирая слова — Ты понимаешь… я ведь не знал. Если бы узнал раньше, то приехал бы. Не бросил бы своего ребёнка. Хотел бы видеть, как ты растёшь, участвовать. Но от меня это не зависело. Связь оборвалась. Жизнь закрутила. Это не оправдание. Просто… правда.

— Я понимаю, — тихо сказала она.

— Но сейчас… мы можем начать. Я хочу быть твоим отцом. Настоящим. Не на бумаге — здесь. — Я ткнул себя в грудь, в район сердца. — Понимаешь?

Она молчала. Пальцы сжали ткань юбки.

— Я не хочу быть обузой, — наконец прошептала. — Вы уже помогли. Заберёте и достаточно. Дальше я сама.

— И куда пойдёшь, «сама»? — я не сдержался, в голосе проскользнула сталь. — Тебе семнадцать. Ты ещё ребенок. У нас после десяти дети без взрослых на улице не гуляют. Вспомнил Настю, тоже всё «сама». — Ты едешь со мной. Живёшь со мной. Я тебя обеспечиваю. Поступаешь учиться, наймём репетиторов, подготовимся. До сентября время есть. А когда получишь диплом и устроишься на работу — тогда, пожалуйста, «вперёд и с песней». Самостоятельная жизнь. Но не сейчас. Забрать тебя и бросить не входит в мои планы. Я так не поступлю. Никогда.

Она задумалась. Потом — тихо:

— А у вас есть где мне жить?

— Есть, — ответил я чётко. В голове уже мелькнула мысль озадачить парней: «Нужна трёшка срочно. Снять. На месяц минимум».

— И я смогу учиться?

— Конечно.

— Где захочу?

— Где захочешь.

— И не надо будет сразу работать?

— Нет. Сначала встанешь на ноги, получишь диплом. Потом работа. Я могу тебя содержать. Тем более… — голос предательски дрогнул, — …семнадцать лет я уже пропустил.

Она подняла на меня глаза — серые, мои глаза — и впервые увидела в них не страх, а что-то похожее на надежду.

— И я ничего не буду должна?

Я усмехнулся — криво, по-мужски.

— Ну… от помощи по хозяйству не откажусь. Я, если честно, не очень хозяйственный. А больше — ничего. Ты моя дочь. Этого достаточно. Больше ничего не нужно.

Она не ответила. Но кивнула. Впервые не поклоном. Просто кивок.

Я встал. Подошёл. Протянул руку — не для рукопожатия, а просто: я рядом. Она посмотрела на мою ладонь — широкую, с шрамом от осколка на костяшках. Потом — на меня. И положила свою: тонкую, с синими венами под кожей. Рука дрожала. Но не отпустила.

Завтра днём рейс домой.

Перед выходом я остановился у Олега. Руки сами собой сунул в карманы, не от холода, а чтобы спрятать их дрожь. Голос вышел чуть хриплее, чем хотелось:

— Олег, слушай… Оля твоя говорила — обращайся. Можно её попросить с Асией сходить по магазинам?

Он поднял глаза.

— Олю? Да запросто. После работы организуем.

В один из тех дней, когда грудь сжимало так, что дышать приходилось через силу, Олег просто похлопал меня по плечу:

— Сегодня к нам на ужин зайдёшь? Плов сделаю — сам у таджиков выучил, пальчики оближешь.

Не спросил «как дела». Не сказал «держись». Просто — плов. И это было важнее любых слов.

Вечером я оказался за их столом. Небольшая хрущёвка на окраине, где пахло домом: зира, кинза, лук на сковороде. По полу носился Руслан — пятилетний ураган с глазами-бусинками и вечным «а почему?» на языке. Подполз ко мне, уставился снизу вверх — без страха, только с любопытством. Я протянул ему кусок лаваша. Он взял. И в этом простом жесте было больше доверия, чем во всех моих попытках быть «нормальным».

А Оля… Оля оказалась той, к кому не нужно подбирать слова. Русская женщина за тридцать, с теплым взглядом. Она поставила мне вторую тарелку плова, не спросив, не дожидаясь просьбы. Просто поставила. И сказала тихо, почти в самое ухо:

— Ешь. Не пойми как небось питаешься.

Звонок ей я делал, уткнувшись лбом в холодное оконное стекло.

— Оля, мне нужна твоя помощь. Для Асии. Вещи у неё… — я замялся, подбирая слово, которое не ранило бы, — ну, не совсем то. Хочу, чтобы она домой приехала не как беженка, а как нормальная девчонка.

Тишина на том конце. Потом мягко:

— Вечером организуем. Сама подберу. Девчонка в таком возрасте — всё должно быть красиво. Чтобы чувствовала себя девочкой. Понимаю я.

В торговый центр я их отвёз сам. Самый приличный в городе — три этажа стекла и флуоресцентного света. Перед входом вытащил карту, сунул Оле в руку.

— Бери. Всё. Бельё — качественное, чтобы не кололось. Одежду на каждый день — чтобы не думала «что надеть». На выход — чтобы гордилась собой. Обувь — летнюю, осеннюю, зимнюю. У нас холодно бывает. Косметику… ну, что там девчонкам надо в её годы. Чтобы ни в чём не нуждалась. Ни в чём.

Олег хмыкнул, покачал головой:

— Ты уверен? Сообщения от банка будут сыпаться как из пулемёта.

Я посмотрел на Асию — она стояла чуть поодаль, тихая, скромная.

— Пусть стреляет, — сказал я. — Это не расходы. Это… долг. Переплата за просрочку.

Они ушли. Мы с Олегом и Сашкой остались на детской площадке. Мальчишка лез на горку, я сидел на скамейке, уставившись в телефон.

Покупка: 3 200 ₽.

Покупка: 1 850 ₽.

Покупка: 4 700 ₽.

Первые десять уведомлений я ловил. Потом перестал считать. Каждый толчок в кармане от вибрации был выстрелом в прошлое:

Это — за первый день рождения, которого я не видел.

Это — за школьную форму.

Это — за лекарства, когда болела.

Это — за тетрадки, ручки, за «мам, дай на мороженое».

Когда они вернулись, Асия шла позади Оли и впервые за всё время я увидел её без напряжения в плечах. Спина ровная. Глаза блестели.

— Дмитрий Сергеевич… — она замялась, пальцы путали ремешок новой сумки. — Это слишком.

— Это не «слишком». Это — нормально. Просто нормально.

Оля улыбнулась мне через её плечо. Олег хлопнул меня по спине:

— Ну, брат, ты сегодня крут.

Вечером в гостинице Асия осторожно разложила покупки на кровати. Не развалила, а именно разложила. Аккуратно. Платье синее — «для важных дней», джинсы новые, тёмные и светлые, кроссовки белые, ещё в коробке, с запахом заводской упаковки. Футболки, свитер, спортивный костюм, халат, пижама и куча ещё чего-то явно нужного. Бельё в пакетиках. Она провела пальцем по ткани.

И тихо, так тихо, что я едва расслышал:

— Мама хотела мне такое купить на восемнадцатилетие. Говорила: «Когда вырастешь — куплю красивое бельё. Чтобы чувствовала себя женщиной».

Горло сдавило. Резко, без предупреждения. Я отвернулся к окну, уставился на огни чужого города.

— Она была хорошей матерью, — выдавил я глухо, через силу. — Гордись ей. Очень гордись.

— Горжусь, — ответила она. И в этом слове было всё.

Утром в аэропорту Асия стояла между двумя огромными чемоданами.

Я взял обе ручки. Тяжело, но приятно. Как груз, который наконец-то имеешь право нести. Не потому что обязан. А потому что можно.

— Поехали домой, — сказал я.

И впервые за месяц почувствовал тепло.