Глава 8

Дмитрий

Будильник в десять. Избаловал себя. Раньше вставал в пять, пока служил. Теперь позволяю себе расслабиться по выходным. Но тело помнит режим: глаза открываются за секунду до звонка.

Душ — холодный, как привык. Завтрак — яичница, бутерброды, чёрный чай без сахара. В армии приучили: еда — это топливо, не удовольствие. Хотя иногда ловлю себя на мысли, что хочется чего-то… человеческого. Домашнего.

Еду сначала в офис, проверить документы по новой системе видеонаблюдения. Потом в «Берлогу». Миша вызвал и туда, как консультанта по безопасности.

Администратор у его там взрослая женщина лет пятидесяти. Ухоженная, собранная, чёткая. Профессионал.

Вот это я понимаю — администратор. А не девчонка с растрёпанными волосами, которая к пьяной компании сама полезла разбираться. Настя. Имя всплывает в голове без спроса. Бесстрашие её не покидает, бедовая, капец… Не думает, действует. Как новобранец, который ещё не знает, что страх — это не трусость, а инстинкт выживания.

Показывают мне всё: входы, выходы, подсобки. Всё продумано, с умом. Даже придраться не к чему, редкость для заведений такого уровня.

Уходим в кабинет охраны. Проверяю камеры — привычка. На улице есть слепая зона у подъезда — это плохо. Объясняю охраннику: «Тут можно подойти незаметно». Стоянка далеко, фиксации ноль. Обещают добавить камеру. Текущие перенастроить не получится, угол обзора не тот.

По залу нареканий нет. Чётко. Но взгляд задерживается на одной камере.

Настя.

Сидит за барной стойкой, улыбается бармену — парню лет двадцати пяти. Пьёт кофе, ест десерт, смеётся. Голова запрокинута, глаза блестят. Свободная. Лёгкая.

— А Настя тут что забыла? — спрашиваю у Анны, не отводя глаз от экрана.

— По работе. Я ей помогаю. В её клубе после прошлого администратора хаос полный — документы, процессы… девочку загнали совсем.

— Неплохо она работает, — хмыкаю. Горечь во рту — не от кофе.

— Дима, ну что ты. Она молодая, свободная. Пусть развеется. Стас у нас хороший парень, не обидит.

Охранник кивает. Заебись расклад.

Так-то я эту девочку себе присмотрел.

Мне сейчас Стас тут лишний. Как муха в супе.

Заканчиваю осмотр. Провожают до двери. Слышу за спиной её смех. Звонкий, искренний. Со мной она только пугается: вздрагивает, когда подхожу, выкает из вежливости, глаза опускает. А тут — смеётся.

Торможу на секунду в дверях. Рука на ручке.

Уйди. Не твоё дело. Она свободная.

Но ноги не слушаются.

Выхожу на улицу. Иду к машине. Завожу. Сижу. Пять минут. Десять. Двигатель греется, а я смотрю на вход ресторана.

В голове — фраза Анны: «Стас хороший парень, не обидит».

Так и я не плохой. Тоже обижать не собираюсь. Просто… другой.

Конкуренция? Ну ок.

Глушу мотор. Выхожу. Начинаю бродить вдоль подъездной дороги. Курю первую сигарету. Потом вторую.

Пошлёт она тебя, Дима. Скажет: «Я сама, я на такси, я пешком». Не нужен ей такой как ты. Ей бармен вон как зашёл.

Но проверить нужно.

Нравится она мне. Ничего не могу с собой поделать. Как в двадцать лет — когда сердце стучит, а мозг кричит «остановись, дурак». Только тогда было двадцать, а теперь сорок. И ответственность за каждое слово.

Слышу сзади — «ай!»

Оборачиваюсь.

Она. Соскользнула на последней ступеньке, хватается за щиколотку. Телефон вылетел из рук. Наклоняется за ним и тут я, дурак, тоже наклоняюсь помочь…

Затылком прилетает прямо в нос.

Искры. Белая вспышка боли. Кровь хлынула сразу — горячая, солёная на губах.

— Настя… — выдавливаю сквозь зубы.

Твою дивизию.

Но сам виноват, подставился, как новобранец.

Зажимаю нос. Ощупываю хрящи. Вроде целы. Не впервые ловлю удар сюда, один раз уже ломали.

Она паникует. Опять «вы» выдаёт — «Дмитрий, вы как?» Голос дрожит.

— Насть, минуту дай, — прошу хрипло. Отхожу в сторону. Не хочу, чтобы видела, как я, бывший майор, сопли кровавые вытираю.

Беру снег — белый, чистый. Прикладываю к переносице. Холод обжигает, но сосуды сужает. Снег розовеет, потом краснеет. Отпускаю. Капли ещё сочатся, но потихоньку останавливается.

Она стоит столбом, сжимает салфетки в руках. Когда делает шаг хромает.

Тело срабатывает раньше мозга.

Подхватываю её на руки. Лёгкая — килограмм пятьдесят, не больше. Но сильная. Брыкается.

Доношу до машины. Усаживаю на пассажирское. Она молчит. Щёки пылают — то ли от смущения, то ли от холода.

Еду молча. Она поглядывает то на ногу, то на меня. Губу закусила. Видно, больно. Отекла уже сто процентов.

Травмпункт знаю как свои пять пальцев — мы тут частые гости. Бывало, привозил парней после драк — с переломами, сотрясениями. Но чтобы девушку…

Паркуюсь. Выхожу, открываю её дверь.

— Давай на руках, — предлагаю спокойно.

— Я сама, — упирается. Глаза мокрые.

Помогаю выйти. Делает шаг и всхлипывает. Вес переносит на здоровую ногу. Из глаз катятся слёзы, крупные, беззвучные.

Ну вот. Приплыли.

— Насть, давай только без истерик. Не дойдёшь сама. Иди на руки.

Подхожу ближе, но не хватаю. Даю выбор. Она протягивает руку. Беру аккуратно, как гранату без чеки.

И тут она обхватывает меня руками и утыкается мокрым носом в шею.

— Больно, — признаётся тихо. По-детски.

Сердце замирает. Не от возбуждения. От чего-то другого. Тёплого.

— Тихо-тихо, маленькая. Сейчас врач посмотрит — всё будет хорошо.

— Ты со мной будешь? Не оставишь? — голос дрожит.

Маленькая.

Слово вырвалось само. Она и правда маленькая — голова мне под подбородок, худенькая, хрупкая. А я… я здоровый и старый…

— Буду. Не оставлю.

В регистратуре заполняю бумажки. Она сидит на краешке кресла, сжав руки на коленях. В кабинете очередь. Мест нет. Держу её на руках, легко, но непривычно.

— Поставь меня, пожалуйста, — просит тихо. — Я тяжёлая.

— Ага, щас.

— Дмитрий… поставь.

— Своя ноша не тяжела.

Она смотрит испуганно и краснеет до корней волос. Так мило, что улыбаюсь сам не замечая.

— Сиди тихо. Освободится место — спущу.

Люди поглядывают. Шушукаются. Она утыкается лицом мне в грудь, прячется. И мне… хорошо. Так и бы стоял весь день.

Но через 5 минут освобождается одно кресло. Аккуратно опускаю. Стою напротив неё. Смотрит на меня так жалобно. Больно, верю…

Через двадцать минут подходит наша очередь. Подхватываю её молча. Она не сопротивляется, только пальцы впиваются в мою куртку.

Врач осматривает. Ботинок сняла сам, с трудом, через боль. Носок стянула — ступня опухла, над косточкой шишка размером с грецкий орех. Но перелома нет. Слава Богу.

Рентген подтверждает: растяжение. Покой, мазь, обезболивающее и противовоспалительное.

Несу её к машине. Усаживаю. Она молчит.

— Ну что, допрыгалась, беда? — начинаю отчитывать, чтобы скрыть облегчение. — Почему под ноги не смотрела?

— Я засмотрелась, — шепчет тихо, лицо пунцовое, нижняя губа дрожит.

Боже… Она же совсем ребёнок. Что я с ней делать то буду?

— Насть, только не реви, пожалуйста. Я эту мокроту плохо переношу.

Слова действуют точно наоборот. Всхлипывает и слёзы градом.

Да твою ж мать…

— Больно?

— Нет.

— А чего ревёшь?

— Обидно… Что на ровном месте… И как мне теперь на работу?

Слёзы катятся по щекам. Я смотрю и чувствую, как что-то внутри ломается. Есть желание прижать её к себе и сказать: «Всё будет хорошо. Я рядом».

Но я не умею так. Я умею командовать, защищать, молчать.

— Настя, прекращай. Ничего страшного не случилось. Сейчас разберемся, все будет хорошо, слышишь?

Ревёт громче.

— Отставить слёзы! — рявкаю — как на плацу.

Она замолкает. Но начинает икать, мелко, беззащитно.

Блядь…

Завожу машину. Смотрю на неё —растрёпанная, заплаканная и с опухшей ногой. И всё равно красивая.

Влюбился в девчонку. Капец, Дима. Полный капец.