Глава 9

Настя

Травмпункт пахнет хлоркой и чем-то старым. Дмитрий несёт меня на руках, как ребёнка. Одной рукой обхватывает под коленями, другой за спину, прижимая к себе. Я — маленькая. Лёгкая. Ненужная ноша.

Люди смотрят. Женщина на выходе — с сочувствием. Парень в кепке — с усмешкой. Две бабушки у окна регистратуры переговариваются шёпотом, кивая в нашу сторону. Щёки горят. Хочется провалиться сквозь пол. «Вот она, дура, сама упала и теперь на руках у мужика…»

Утыкаюсь лицом ему в грудь. Прячусь.

И тут замечаю, что пахнет он… по-настоящему. Не туалетной водой из магазина, не гелем для душа. Табак — да, но не противный, а такой… глубокий. Кожа куртки, пропитанная холодом улицы и чем-то тёплым изнутри. И под всем этим запах. Настоящего. Мужицкого.

Дышу. Глубоко. Сердце под моей щекой бьётся ровно, размеренно — тук-тук, тук-тук. Не учащённо, не нервно. Спокойно. Как маятник старых часов. И странное дело, я сама начинаю успокаиваться. Боль в ноге отступает на второй план. Остаётся только тепло его тела, ритм сердца, запах табака и кожи. И мысль, которая сама вползает в голову: «Хоть бы подольше так…»

Но тут же отгоняю её. «Остановись, Настя. Он тебя носит потому что упала, а не потому что…» Не додумываю.

Рентген показывает, что перелома нет. Слава богу. Но растяжение серьёзное. Покой, мазь, никакой нагрузки три-четыре дня. Врач говорит сухо, без сочувствия. Видимо, таких, как я, тут зимой очень много.

Дмитрий молча подхватывает меня снова. До машины. Усаживает на сиденье. Притягивает ремень, пальцы касаются моего плеча, и я вздрагиваю.

Садится на свое место и тут начинается:

— Ну что, допрыгалась, беда? Почему под ноги не смотрела на ступеньках?

Голос — ровный, но с ноткой… осуждения. Как учительница в школе, которая устала от глупых ошибок.

Внутри что-то щёлкает. Как предохранитель. Слёзы катятся сами.

— Я засмотрелась, — шепчу. Щёки снова горят, но уже не от смущения. От стыда.

Засмотрелась на тебя. На твою спину. На то, как ты курил… Дура...

— Насть, только не реви, пожалуйста. Эту мокроту плохо переношу.

А потом прорыв. Как плотину. Всё, что накопилось за эти дни вышло слезами. Они хлынули сами. Горячие, обидные. Не потому что больно — боль терпимая. А потому что… он.

Рыдаю. Беззвучно сначала, а потом всхлипывая. Глупо. По-детски.

Он молчит секунду. Две.

Потом — рявкает:

— Отставить слёзы!

Голос, как удар хлыста. Я подпрыгиваю на сиденье. И тут же — ик. Раз. Другой. Третий. Не могу остановить.

Ну вот. На ручках носил. Маленькой называл. А потом, как школьницу отчитал. И орёт.

Сжимаю губы. Слёзы высыхают сами, от обиды. Холодной, ледяной обиды.

Он мне не нравится. Вообще. Ничего в нём нет. Грубый, невоспитанный, думает, что все вокруг его слушаться должны…

Заезжает в аптеку. Забирает у меня листок с назначением.

— Я сама… — начинаю я.

— Сидеть, — отрезает. Сухо. Как собаке.

Возвращается с пакетом. Отдаёт мне. Пластик холодный в руках.

Потом — торговый центр. Выходит, забирает мой ботинок с распухшей ноги. Опять — «Сидеть». Я сижу. Злюсь. На себя — за то, что засмотрелась на его спину. За то, что начала думать: «А вдруг…» На него — за всё остальное.

В машине тепло. Зажигание не выключил. Я сижу, сжав руки на коленях, и думаю: «Как же я дура».

Возвращается с пакетом. Открывает мою дверь.

— Насть, давай переобуваться. Нужно померять, если что, схожу и поменяю.

Достаёт из коробки угги — черные, мягкие, с мехом внутри.

— Мне не нужна обувь, — пытаюсь отказаться. Но он уже аккуратно снимает второй ботинок. Пальцы грубые, с шрамами, но движения осторожные.

Обувает меня. Сначала на здоровую ногу — легко. Потом на больную — медленно, чуть приподнимая ступню, чтобы не надавить на шишку. Проверяет, где пальцы, не давит ли. Я молчу. Смотрю на его руки.

— Удобно? — спрашивает тихо.

— Мгу, — бурчу.

— Тогда домой.

Складывает мои ботинки в коробку, коробку в пакет, оставляет у моих ног.

— Сколько я должна? За лекарства и за обувь?

— Не расплатишься.

— Дмитрий, я серьёзно.

— Я тоже.

Роюсь в пакетах — чеков нет.

— Где чеки?

— Чеки — это бумага, бумага — это дерево, а я берегу деревья.

Он прикалывается? Смотрю на него. Лицо каменное, но в уголке губ мелькает тень усмешки.

— Если картой платил, то в приложении есть. Покажи.

— Нет.

— К чему всё это?

Он поворачивается ко мне. Смотрит прямо. Глаза серые, как зимнее небо.

— К тому, что ты мне нравишься, Насть. Я не могу с тебя деньги брать. Могу только натурой.

Сижу. Хлопаю глазами. Сердце — стоп. Потом — бух-бух-бух в висках.

Он же шутит. Должен шутить.

Но нет. Лицо серьёзное. Голос тихий, но твёрдый.

И внутри всё переворачивается.

Боже, Настя, о чём ты думала? Он взрослый мужик. Ему секс нужен. Просто секс. «Натурой» — это же… это же… На работе себе натурщицу нашёл. Как удобно, однако.

Думала, что он помогает, потому что мы коллеги. Или… потому что я ему нравлюсь. Как девушка. А не как натура.

Дура. Наивная дура.

— Я не могу натурой, — говорю сухо, но голос дрожит. — Только деньгами. За деньги, наверное, можно натуру под ваш вкус найти и купить, если очень надо…

Он молчит секунду. Потом проводит пальцем по шраму над бровью.

— А чего так? Не нравлюсь? Старый? Страшный?

Молчу. Потому что он не старый. И не страшный. И пахнет он приятно. И руки тёплые. Но отвечать не хочу. Пусть думает что хочет.

Достаю телефон. Ищу в интернете цены на лекарства и обувь. Приемлемо, думала будет больше.

Проблема в том, что у меня нет его номера. Пишу Семёну, он у него главный, должен быть контакт.

«Семён, привет. Скинь номер Дмитрия, пожалуйста. Очень нужно по работе.»

Отвечает сразу.

Вбиваю номер. Делаю перевод. В комментарии пишу: «За лекарства и обувь».

Его телефон жужжит где-то в кармане. Он не смотрит.

Хорошо. Потом увидит.

Подъезжаем к дому. Выходит молча. Берёт пакеты. Подхватывает меня на руки — уже привычно, но я напрягаюсь.

— Ключи далеко?

— Нет.

Доносит до двери в квартиру. Опускает на пол, аккуратно, чтобы не задеть ногу. Я стою, держась за косяк. Он прямо передо мной. Большой. Злой.

— Дальше я сама. Спасибо.

— Заходи.

— После того как ты уйдёшь.

— Насть…

— Не надо. Дальше я сама. Спасибо.

— Давай в среду заберу на работу?

— Нет. Я сама. Спасибо.

— Настя, я не то имел в виду.

— А я — то. Я не могу натурой, только деньгами. Деньги я перевела по номеру. Если не вся сумма, то переведу ещё. На этом всё.

— Да блядь, Настя…

— Уйди, пожалуйста. Не хочу, чтобы бабушка увидела.

Он кивает. Разворачивается на 180. Уходит. Молча. Шаги по лестнице, тяжёлые, размеренные. Берцы стучат по бетону.

Я стою у двери. Минута. Две. Не двигаюсь. В горле — ком. В глазах — сухо. Слёзы кончились.

Потом снизу, во дворе слышу короткий сигнал. Раз. Другой. Третий.

Знаю, кто.

Открываю дверь. Окутывает тепло из квартиры, запах бабушкиного супа, телевизор в зале, уют.

А внутри пусто. И больно. Не в ноге.

Потому что он понравился.