Глава 20 [Максим]: То, чего она не видит

[Максим]

Я держал лицо всю перетасовку.

Это, между прочим, тяжелее, чем кажется. Бывший спортсмен умеет держать лицо — на пресс-конференциях, на разборах, когда тренер при всех объясняет тебе, какое ты сегодня было дно.

Я думал, меня уже ничем не пробить.

А потом на экран выехал Денис со своим аккуратным, выглаженным признанием: «Поменял бы. На Веронику».

И я понял, что меня, оказывается, ещё как пробить можно. Достаточно одного выглаженного парня, который вслух, на всю страну, говорит, что хочет мою…

А кого, собственно, мою?

Вот в чём была загвоздка. Назвать её своей я права не имел.

Мы не пара — на бумаге.

Мы вообще теперь, по версии алгоритма, в разных колодах.

И всё, что я мог, — это сидеть, держать лицо и слушать, как сосед слева советует мне дышать.

Я не дышал. Из принципа. Дышать в такой ситуации — значит признать, что тебе нужен воздух. А я предпочитал делать вид, что мне ничего не нужно. Особенно — она.

Враньё, конечно. Феерическое.

* * *

Хуже всего было даже не то, что Денис её хотел. Хуже было то, что алгоритм — эта бездушная таблица, этот электронный сводник на зарплате у Марго — взял и отдал её Денису.

Я смотрел, как мою журналистку усаживают рядом с идеальным, надёжным, безопасным человеком, и впервые в жизни всерьёз прикидывал, можно ли подкупить искусственный интеллект.

Денис, к его чести, не злорадствовал. Он вёл себя достойно — что бесило отдельно. Со злорадным я бы знал, что делать.

А с достойным приходилось просто терпеть и напоминать себе, что бить партнёра соперницы на глазах у страны — плохая стратегия для человека, который пришёл сюда чинить репутацию.

Снежана рядом сияла, как начищенный самовар, и что-то ворковала мне про «нашу новую главу». Я кивал. Я даже улыбался. Картинка же. Я умею.

А сам считал минуты до вечера. Потому что вечером я собирался сделать ровно то, что обещал.

Найти её. Чего бы это ни стоило. Хоть по вентиляции.

В вентиляцию, правда, я не пролез. Плечи. Пришлось импровизировать.

* * *

Импровизация звалась Гариком и стоила два протеиновых батончика.

— А чё делать-то? — уточнил Гарик, честно жуя аванс.

— Стоишь за углом. Идёт кто — кашляешь.

— А если кашля нет?

— Изобразишь.

Гарик подумал, кивнул и занял пост с серьёзностью человека, которому впервые в жизни доверили государственную тайну. Лучший часовой в истории — кто заподозритпоплавок?

А я свернул в тёмный коридор, где из-за угла как раз выходила она — растрёпанная, злая на заевший замок, до невозможностимоя, что бы там ни напечатал алгоритм.

Договорить «ты с ума сошёл» я ей не дал. Просто впечатал спиной в стену — в ту самую слепую зону, которую вычислил заранее. Логистика.

Я в ней внезапно стал спецом — ровно с того дня, как речь зашла о том, чтобы оказаться к ней вплотную.

— Тс-с, — выдохнул я ей в висок. — Гарик на стрёме. У нас есть… — я скользнул губами вниз, к шее, туда, где побледневшие метки ещё хранили мой почерк, — …примерно столько, на сколько хватит его фантазии изображать кашель.

— Это нечестно, — выдохнула она, но руки её уже комкали мою футболку, притягивая, а не отталкивая.

— Нечестно — это отдать тебя Денису, — сказал я ей в кожу. — А это — восстановление справедливости.

Из-за угла донёсся старательный, абсолютно неубедительный кашель Гарика — репетиция, не тревога. Но даже его хватило, чтобы я на секунду вспомнил, где мы, кто мы по версии алгоритма и сколько у нас на самом деле времени.

Мало. Преступно мало.

Вся эта дурацкая перетасовка, все алгоритмы, все Денисы и Снежаны мира схлопнулись до одного тёмного метра чужого коридора.

Я прижал её крепче — так, чтобы она почувствовала всё, что со мной творит этот метр, — и впервые за весь деньвыдохнул.

Оказывается, мне всё-таки был нужен воздух.

Просто воздухом была она.

* * *

Мои руки нашли путь под её юбку, скользнув по гладкой, тёплой коже бедра. Она вздрогнула, но не отстранилась, только глубже вжалась в стену, отдавая себя этому моменту, этому риску.

Я не целовал её. Я смотрел. Смотрел, как её губы чуть приоткрыты, как в полумраке горят глаза, как на щеках разгорелся румянец, который не имитирует ни один гримёр. Это была она. Настоящая. Моя.

Я опустился на колени.

Она замерла. Её дыхание сбилось, и я услышал тихое, удивлённое «Макс…». Я не ответил.

Я просто приподнял край её юбки и прижался губами к тонкой ткани трусиков, уже влажной от ожидания.

Она ахнула, её руки метнулись к моим волосам, но не оттолкнули, а лишь сжали пальцы, словно цепляясь за реальность.

— Максим, пожалуйста… — прошептала она, и это была мольба не о пощаде, а о продолжении.

Я медленно стянул её трусики вниз.

Я смотрел на неё снизу вверх — на её силуэт, на то, как она тяжело дышит, на то, как она смотрит на меня так, будто я — единственный человек в этом проклятом доме.

И я понял, что это то, чего я хотел. Не просто секс. Не просто удовлетворение.

Я хотел видеть её. Вот так. Открытую. Уязвимую. Потерявшую счёт времени и месту, потому что всё, что для неё существовало в этот момент, — это я и тёмный коридор.

Я прижался лицом к её теплу. Запах её возбуждения был самым сильным афродизиаком, который я когда-либо знал. Я провел языком по её складкам, и она согнулась надо мной, сдержав крик. Её колени задрожали. Я поддержал её за бёдра, прижав к стене, чтобы она не упала.

— Смотри на меня, — приказал я тихо, поднимая взгляд.

Её глаза встретились с моими. И в них я утонул. В них было всё: доверие, страх, желание, отчаяние.

Я медленно ввёл один палец внутрь. Она была невероятно мокрой, горячей, готовой.

Я почувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг меня, и это было так хорошо, что я сам застонал.

Да, я кайфовал от этого. От того, как она реагирует на меня. От того, как я владею её телом, её чувствами. От того, что даже здесь, в этом тупом коридоре, под надзором караульного Гарика, я мог дарить ей это.

Я начал двигать пальцем, медленно, выверяя каждый толчок, наблюдая за её реакцией. Её губы были прикуты, на лбу выступили капельки пота. Я добавил второй палец, и она не выдержала, тихо застонав. Я нашёл её точку — ту самую, что заставляет её забывать обо всём на свете, и начал давить на неё, массируя изнутри.

— Максим… — выдохнула она, и это было уже не имя, а просто звук. Звукчистого удовольствия.

Я ускорил движения, одновременно лаская её языком снаружи. Я чувствовал, как она начинает сходить с ума. Как её бёдра начинают двигаться сами, навстречу моей руке. Как её дыхание становится прерывистым.

Я был одержим. Я хотел, чтобы она кончила. Здесь. Сейчас. От моей руки. От моего языка. От того, что я делал для неё.

Её тело напряглось, как струна. Она затаила дыхание, а потом с тихим, сдавленным всхлипом её тело сотрясла сильная дрожь. Я продолжал ласкать её, продлевая её оргазм, чувствуя, как она пульсирует вокруг моих пальцев, как её ноги подкашиваются. Я держал её, не давая упасть, пока последний спазм не прошёл по её телу.

Я медленно вынул пальцы и поднялся на ноги. Она смотрела на меня затуманенным взглядом, её губы были припухшими, щёки пылали. Я поднёс пальцы к её лицу.

— Посмотри, — сказал я тихо. — Посмотри, что ты со мной делаешь.

Она посмотрела на мои пальцы, влажные от неё, и потом снова в мои глаза. И улыбнулась.

— Ты сумасшедший, — прошептала она, обнимая меня за шею и прижимаясь щекой к моей груди.

— Только с тобой, — ответил я, целуя её в макушку.

* * *

Потом, когда дыхание у обоих сбилось, а старательный кашель Гарика за углом напомнил, что времени у нас краденое и его в обрез, я придержал её за подбородок. Заставил посмотреть.

— Слушай меня, — сказал я тихо, лбом в её лоб. — Что бы там ни ворковала мне Снежана, что бы ни нарисовал их алгоритм. Мне не нужна та, что станет какой я захочу. Мне нужна та, которая пошлёт меня куда подальше — а потом нырнёт за мной на глубину. Это, Соболева, вакансия закрытая. И занимаешь её ты. Бессрочно.

Она открыла рот — наверняка чтобы съязвить, потому что язвить ей проще, чем верить. Я не дал.

Накрыл ладонью, поцеловал в висок и ушёл первым — пока Гарик ещё держал пост и пока я ещё мог уйти.

* * *

Есть, впрочем, одна вещь, которую ей знать не обязательно.

Потому что у моей Соболевой и так хватает поводов держать оборону, а ревность — штука заразная, и я не собирался добавлять ей материала.

Снежана подкатывала. Регулярно. Методично. С упорством, которому позавидовал бы дятел.

— Максик, — мурлыкала она вечером в нашей новой, общей — чтоб её — комнате, выстраивая, к слову, ноль подушечных валов. — Нам так повезло, что алгоритм нас свёл. Мы ведь идеально смотримся. Картинка.

— Картинка, — соглашался я. Слово было занято, но Снежане это знать было не обязательно.

— Эта твоя журналисточка — холодная. Расчётливая. Ей лишь бы материал. А я — настоящая. Я для тебя стану какой захочешь.

— Не сомневаюсь, — говорил я и отодвигался ровно на ту дистанцию, которую страна не сочла бы грубостью. — Но вакансия закрыта, Снежана. Бессрочно. Ты не на то собеседование пришла.

Она поджимала губы. Отодвигалась. И назавтра подкатывала снова — потому что такие, как Снежана, не верят в слово «нет», пока не упрутся в него лбом раз восемь.

Я был готов повторить восемьдесят.

Потому что — и вот это уже не для протокола, не для камер и точно не для Снежаны — я, кажется, впервые в жизни не играл картинку.

Я просто ждал следующего вечера. Чтобы оказаться там, где она.

Влюблённый гад.

Ну и пусть.