Глава 9 Арианна

Первое, что я заметила, был не крик и не выстрел. Первым исчез привычный ритм дома.

Раньше утром на кухне звенела одна чашка, потом вторая, потом шаги Луки из кабинета. Теперь чашек было больше, шагов тоже, и все они были чужими.

В холле кто-то стоял у двери целыми часами. У ворот переговаривались коротко, почти шепотом, будто даже воздух мог донести лишнее. Я спускалась по лестнице и считала людей по звукам, что они издавали.

Три у входа, еще двое в саду. Кто-то новый пах оружейным маслом сильнее, чем одеколоном. Лука делал вид, что ничего не изменилось.

Целовал меня в висок за завтраком, называл малышкой. Уводил в кабинет посреди дня и брал медленно, будто ласка могла заговорить вместо него. После спрашивал, больно ли, я качала головой и задавала свой вопрос.

– Что происходит в доме?

– Охрана работает.

– Охраны стало вдвое больше.

– Значит, работает лучше.

– Лука.

Он замолкал, брал мое лицо, целовал так глубоко, что мысль рассыпалась. Я узнавала этот поцелуй с каждым днем яснее: им закрывают правду, которую он считает слишком тяжелой для меня. На третий день я не отступила.

Мы сидели в библиотеке, я положила ладонь ему на запястье, нашла пульс и держала, пока он не выдохнул.

– Засада на дороге была не случайностью. Я слышала тот разговор по телефону, ты думал, я сплю.

Пауза вышла длинной.

– Ты должна была спать.

– Я слепая, но не глухая. Скажи, за мной пришли или за тобой?

Он поцеловал мои пальцы и не ответил. Только сказал хрипло:

– За теми, кто стоит между Чезаре и деньгами. А между ними стоим мы оба.

Этого хватило, чтобы страх сел мне под ребра и остался там до вечера. Вечер пришел ветром с моря и чужим криком во дворе.

Я была наверху, в нашей спальне, когда первый выстрел разорвал воздух. Стекло звякнуло где-то внизу, потом топот, рация. Имя Луки, крикнутое слишком резко. Я вышла к перилам.

– Арианна, назад! – это был Марко. Голос срывался.

Еще выстрел – уже ближе, уже в доме. Я не пошла в комнату, пошла на их звуки и запах моего мужчины. Одеколон Луки смешался с железом раньше, чем я досчитала ступени. Кровь пахла теплом и металлом. В холле пол был скользким под босыми ногами, и это была не вода. Я опустилась, шаря руками по полу, по ковру, по ножке стола.

– Лука.

– Не сюда, – хрипло, почти у самого мрамора.

Я нашла его плечо, рубашка был мокрой. Под пальцами пульсировало слишком слабо для человека, который минуту назад еще командовал этим домом. Он попытался сдвинуть меня назад, но рука не слушалась.

– Уходи наверх.

– Нет.

Справа по камню прошли чужие, уверенные, тяжелые шаги. Человек не искал укрытие, он шел добить. Дышал ровно, как дышат те, кто уже видел кровь и не останавливается. Я протянула руку, наткнулась на холодный металл, это был пистолет.

Тяжелый, так что запястье сразу дрогнуло. Я не знала, где предохранитель и как держать его правильно, знала только направление звука. Подняла обеими руками и выстрелила туда, где были шаги.

Отдача ударила в ладони и плечи, грохот выжег слух на секунду. Пахнуло порохом, кто-то вскрикнул и рухнул, задев край стола. Я выстрелила еще раз – ниже, на хрип, потом еще. Руки тряслись так, что оружие едва не выпало.

– Хватит, – сипло сказал Лука. – Хватит, малышка. Он упал.

Я разжала пальцы. Пистолет ударился о камень. Я снова нашла его лицо: щетина, шрам, губы. Горячая кровь была у него на шее и у меня на запястьях.

– Не смей умирать. Слышишь меня? Не смей.

Его пальцы слабо сжали мои.

Дальше все шло обрывками, которые я собирала по запахам и голосам. Кто-то оттащил чужое тело, кто-то кричал вызвать машину. Марко ругался и плакал одновременно. Меня хотели поднять, но я не отпустила Луку, пока его не положили на носилки.

В машине кожа сиденья была холодной, как тогда, после похорон отца. Я сидела рядом, держала его ладонь двумя руками и говорила без остановки, потому что тишина казалась опаснее любой пули.

– Я здесь. Дыши. Ты обещал не отдавать меня. Значит, сам не имеешь права уходить.

Он не отвечал, дышал мелко. На поворотах его голова тяжелела у меня на плече. Больница встретила тем же запахом, от которого у меня подкашивались ноги с детства. Врач сказал, что мне нельзя в операционную. Я кивнула и все равно дошла до дверей, пока меня не остановили за плечи.

– Это мой мужчина, – сказала я. Голос вышел ровнее, чем я ждала. – Я останусь за этой дверью. Не уводите меня дальше.

Меня оставили в коридоре, я села на пол у стены, руки были липкими до локтей. Я не вытирала их. В этой крови еще жил он, и пока жил запах – я могла верить, что за дверью тоже живет.

Время потеряло форму. Кто-то предлагал воду, кто-то спрашивал, родственница ли я. Я отвечала: да. Потому что слово «опекун» здесь ничего не значило. Значило только то, что, если монитор замолчит, мой мир снова станет пустым.

Дверь открылась не скоро.

– Ранение плеча и груди, но сердце не задето, большая кровопотеря, сейчас он стабилен.

Я вошла на звук дыхания и писк прибора. Нашла край кровати, потом его кисть. Холодную, чужую от капельницы, наклонилась так близко, что губы коснулись кожи у пальцев.

– Не смей умирать.

Пальцы слабо шевельнулись. Я прижалась лбом к его руке и сказала то, что носила в себе с первой ночи, когда просила оставить дверь приоткрытой.

– Я люблю тебя. Слышишь, Лука? Я люблю тебя. Если ты сейчас уйдешь, я останусь не в своей слепоте. Я останусь там, где больше нет твоих шагов. Не делай этого, пожалуйста.

Дыхание выровнялось, его губы едва шевельнулись, но слов не было. Было только теплое касание воздуха о мои пальцы, которые я поднесла к его лицу.

Я села у кровати и не отпустила его ладонь. За окном, далеко, снова кричали чайки, здесь были только писк монитора и живой звук. Только теперь он шел сквозь кровь на моих руках и через первый выстрел, который я сделала в темноте не чтобы убить.

А чтобы не потерять.