Глава 4

Я стою перед обычной девятиэтажкой – облупленной, чужой, и мне странно… странно, что именно здесь живет кусок тайны моего мужа. Здесь – его другая жизнь. Его ложь. Его измена. Его ребенок.

И все равно я поднимаюсь на третий этаж. Потому что сейчас важнее то, что за этой дверью кричит маленькая девочка, оставшаяся без матери.

Я глушу в себе разумные доводы – например то, что они могут справиться без меня и просто вызвать врача, я все это в себе глушу, потому что…

Хочу ее увидеть, наверное…

Дверь приоткрывается, стоит мне только постучать.

Тимур стоит передо мной взъерошенный, бледный, в какой-то старой домашней футболке и весь мокрый от пота. На лице – паника. Настоящая. Настолько неподдельная, что у меня дыхание сбивается.

А за его спиной все продолжается этот плач.

– Ты вызвал скорую? – спрашиваю я, даже не здороваясь.

– Черт, – он проводит рукой по лицу. – Я… я вообще не соображаю. Она горячая, Аня.

Я сбрасываю куртку прямо у порога, даже не задумываясь, куда она упала. Прохожу мимо него, и Тимур автоматически отступает, пропуская меня в спальню.

Комната девочки маленькая, темная и кажется еще меньше из-за игрушек и разбросанных вещей. На кровати – крошечная фигурка под мятым тонким пледом.

Ира.

Я подхожу ближе, и на секунду застываю.

Девочка – это будто уменьшенная копия Тимура. Те же густые темные волосы, только пушистые, спутанные от сна и слез. Те же большие карие глаза – сейчас затуманенные лихорадкой. Те же мягкие черты, та же линия губ…

Маленькая копия моего мужа.

У меня дрожат пальцы.

Мне хочется отвернуться, закрыть глаза и сбежать. Не смотреть на доказательство его предательства и измены. Но девочка вдруг смотрит на меня и…

И я не выдерживаю.

Я опускаюсь рядом на колени, наклоняюсь к ней и дотрагиваюсь до лба.

Он обжигающе горячий.

Я подношу губы – почти машинально, по-матерински. Лобик пылает.

– Господи, малыш… – шепчу я, не в силах сдержать трепет в голосе.

– Меня она не подпускала, – шепчет Тимур за спиной.

Я киваю.

Ира дрожит. На ней только тонкая футболка и легкие штаны. Никакого одеяла сверху – только тонкий плед.

Я требую Тимура найти одеяло, потом аккуратно укрываю ее. Она тихо стонет, сжимается.

– Тимур! – бросаю через плечо. – Срочно вызови скорую. Если температура высокая, нельзя ждать.

– Я уже вызвал. Ждем, – он хватает телефон, поглядывая на часы, и ходит взад-вперед, словно бьется между паникой и попыткой что-то сделать.

Я нахожу градусник – электронный, валяется на тумбочке. Нажимаю кнопку, аккуратно убираю со лба девочки влажные пряди и кладу под подмышку.

– Тсс… тихо, малышка, – говорю ей мягко. – Сейчас, солнышко. Сейчас станет легче.

Она смотрит на меня мутным взглядом, губы дрожат.

– Ма… – едва слышно.

И тут меня прорывает внутри – не плач, не истерика, но что-то горячее, жгучее подступает к горлу. Нет, я не мать этой девочки. Но сейчас она зовет меня. Маленькая Ира просто ищет руки – любые – чтобы ей стало лучше в этот момент.

Я глажу ее по волосам. Руки сами находят движение – осторожное, мягкое.

Градусник пищит.

Я смотрю.

40,1.

– Тимур! – голос становится резче. – Найди жаропонижающее – для детей, сироп или свечи, что у вас есть. Посмотри срок годности.

Он кивает, ищет в аптечке.

Ира «скулит», но уже не так громко. Бредит – слова рвутся невнятные: «мама», «не уходи», «больно».

Каждый звук режет меня как ножом.

Но я выдерживаю.

Я должна выдержать.

Тимур подает мне сироп.

– Он нормальный, свежий. Дозировка – по возрасту…

– Дай мне, – я беру флакон, отмеряю дозу шприцом-меркой. – Ира… сладенькое лекарство, давай. Только чуть-чуть.

Она сначала отворачивается, но я мягко поддерживаю ее головку ладонью, тихо уговариваю, и она все же проглатывает необходимое количество жаропонижающего.

Потом снова дрожит, прижимается к подушке.

– Если скорая не приедет сейчас же, повезем сами! – решаю строго, с тревогой поглядывая на часы. – А пока принеси таз с прохладной водой. Не холодной – прохладной. И чистую ткань или полотенце.

Муж замирает, и я повторяю:

– Тимур, двигайся!

Я приподнимаю Иру и поправляю ее подушку, чтобы она не лежала полностью на спине – так ей будет легче дышать. У нее сбивчивый, быстрый вдох. Маленькая грудь поднимается и падает, и все это происходит рывками.

– Все хорошо… – шепчу, хотя сама едва дышу.

Тимур приносит все, что я просила. Я смачиваю ткань в воде и начинаю протирать лобик, виски, шею. Затем осторожно – ручки, ножки. Не допуская переохлаждения, но постепенно снижая температуру.

Тимур стоит сбоку, и я чувствую его взгляд. Слишком тяжелый, слишком полный всего сразу – вины, растерянности, благодарности. Но я смотрю только на девочку.

– Что еще делать? – его голос дрожит за спиной.

– Открой окно на проветривание. Чуть-чуть. Свежий воздух поможет.

Он выполняет все, что я прошу.

– Молодец. Ты умница… – шепчу ей.

Спустя несколько минут кожа Иры становится чуть влажной – это хороший знак. Дрожь уменьшается. Дыхание медленно выравнивается.

– Аня… – шепчет Тимур. – Ей лучше?

– Температура начала снижаться. Немного. – Я снова дотрагиваюсь до лба. – Думаю, на градус точно упала.

Тимур прикрывает глаза и, кажется, впервые за весь этот день делает нормальный вдох.

Но у меня внутри все еще слишком много боли. Она не исчезла. Просто… сейчас она не важна. Важно лишь состояние ребенка.

Ира вдруг открывает глаза шире. Смотрит на меня. И тихо, с хрипотцой шепчет:

– Не уходи…

Я сжимаю ее маленькую ладонь.

Слезы подступают, но я их глотаю.

– Я здесь, зайка. Я никуда сейчас не уйду.

Она закрывает глаза опять, уже спокойнее.

Мы сидим так минут пять, может больше. Ткань в моих руках теплая – я снова ее мочу и продолжаю осторожно охлаждать лобик.

Сирена скорой слышна еще издалека.

Тимур дергается, будто только сейчас осознает, что помощь действительно едет.

– Я их встречу, – говорит Тимур.

Ира уже дышит ровнее. Щечки все еще красные, но жар спал – я чувствую это.

Я поднимаюсь, отжимаю ткань и укрываю ее пледом, когда в квартиру заходят врачи скорой помощи.