Глава 5

Два фельдшера – мужчина лет сорока и молодая женщина – проходят внутрь квартиры. Ира, услышав чужие голоса, слабо стонет, будто снова вспоминая, что ей плохо.

– Где ребенок? – спрашивает женщина деловым, спокойным голосом.

– В комнате, – отвечаю я прежде, чем успеваю подумать. – Проходите скорее.

Фельдшеры подходят к кровати. Женщина аккуратно касается лба Иры, чуть хмурит брови.

– Вы жаропонижающее давали? Что из лекарств давали?

– Да, жаропонижающее через шприц-мерку, по возрастной дозировке, – отвечаю я спокойно, хотя сердце бьется где-то в горле. Называю и другие лекарства, указывая на упаковки.

Медик одобрительно кивает.

– Хорошо сделали. Когда давали?

– Минут тридцать назад.

Мужчина разворачивает аппарат для измерения сатурации, надевает прищепку на крошечный пальчик. Женщина достает термометр, еще раз измеряет температуру.

– Тридцать восемь и одна, – говорит она. – Было выше?

– Было сорок и один, – выдыхаю я. – Я чуть с ума не сошла…

– То, что вы начали обтирать прохладной водой – правильно. Только не ледяной, а комнатной, так и делайте. И проветривание тоже хорошо.

Она говорит все это мне. Не Тимуру. Мне. И я вдруг понимаю, что они думают, будто я мама этой девочки.

Мне хочется возразить, сказать: «Это не мой ребенок. Это дочь моего мужа, о которой я узнала несколько дней назад». Но Ира в этот момент тихо цепляется пальчиками за угол моего рукава – неосознанно, непроизвольно, и у меня застревают слова.

Медики продолжают работать четко и быстро. Сатурация нормальная. Дыхание – учащенное, но без хрипов. Они ставят жаропонижающую свечу, проверяют пульс, смотрят горло и внешнее состояние.

– Наблюдайте за состоянием, – говорит фельдшер, уже собирая вещи. – Давать пить понемногу, маленькими глотками. Следите за температурой каждый час. Сегодня – жаропонижающее по возрастной схеме. Если будет рвота, судороги, одышка – нужно будет проехать в больницу.

– Нет, ничего такого не было. Только температура. Сейчас в больницу не нужно?

– Нет. Вы все делаете правильно, мама. Не переживайте.

Мама.

Слово ударяет прямо в солнечное сплетение.

Я киваю и не исправляю женщину. Сейчас не надо путаницы. Сейчас главное – чтобы Ире было легче.

Фельдшеры выходят так же быстро, как вошли. Дверь хлопает. Тишина обрушивается на квартиру.

И в этой тишине Ира впервые за все время спокойно засыпает.

Я не двигаюсь, пока не убеждаюсь, что ее дыхание ровное. Потом медленно поднимаюсь, выпрямляюсь, и вся усталость – за один миг, всей тяжестью наваливается на тело.

Я крепко хватаюсь за дверной косяк.

Мне хочется выйти. Выйти и вдохнуть воздух. Уехать отсюда. Сбежать от этих стен, от запаха жаропонижающего сиропа, от тяжелого образа девочки, похожей на моего мужа как две капли воды.

Я делаю шаг к выходу, натягиваю куртку дрожащими руками.

Но когда тянусь к двери – она вдруг не поддается.

Потому что над моей головой – рука. Крупная, теплая, знакомая. Тимур упирается ладонью в дверь, не давая ее открыть.

Я замираю.

– Аня, – голос мужа низкий, сорванный. – Не уходи. Пожалуйста.

Я не поднимаю голову. Не могу. Если посмотрю на него сейчас – сломаюсь.

– Мне нужно домой, – тихо говорю. – Мне… чертовски больно…

– Я понимаю, но я без тебя не справлюсь, – его дыхание касается моих волос. Он стоит слишком близко, слишком. – Я не знаю, что делать. Я… я никогда не думал, что останусь один с ней вот так.

Меня трясет. От злости. От жалости. От обиды.

– Тимур, – выдыхаю я медленно. – У тебя есть дочь. Ты думаешь, я могу просто… быть спокойной? Ты хочешь, чтобы я осталась – но ты хотя бы понимаешь, что ты сделал со мной?

Он делает шаг ближе. Я чувствую, как тепло его тела давит на мою спину.

– Я понимаю, – говорит он хрипло. – И мне нет оправдания. Но сейчас… сейчас я прошу не как муж. Как отец. Моей дочери нужна мама. Хоть какая-то опора. Хоть кто-то, кто умеет так, как ты… – его голос на секунду срывается. – Я прошу тебя остаться на несколько дней. Пока я занимаюсь похоронами. Пока я… отдаю Инессе последний долг.

Я закрываю глаза, чтобы не расплакаться.

– Долг? – шепчу.

Он замирает. Потом медленно убирает руку с двери. Но не отходит.

– У меня не было к Инессе чувств, как к женщине, но она растила Иру одна. Никогда мне ничего не говорила. Никогда ничего не просила. Она… была сильной. И я обязан ей хотя бы этим – сделать все правильно сейчас.

Я стою молча. Потому что внутри что-то стучит, сбивается, рушится.

– Аня, – он почти касается моего плеча, но все же не решается. – Я понимаю, что это все… неправильно. Несправедливо. Больно. Но ты… ты умеешь делать то, чего не умею я. Успокаивать. Заботиться. Быть рядом. Ты… сильнее, чем думаешь.

Сильнее.

Мне хочется усмехнуться сквозь слезы.

Я медленно поворачиваюсь к нему. Наши взгляды встречаются. Его глаза – покрасневшие, усталые, с тенью паники и вины. И там же – отчаяние. Настоящее.

– Тимур… – я шепчу, с трудом подбирая слова. – Я останусь. На ночь. Завтра… посмотрим. Но не думай, что это что-то меняет между нами.

Он с облегчением закрывает глаза. С таким облегчением, что мне хочется ударить его.

– Спасибо, – выдыхает он. – Просто… спасибо.

Я отворачиваюсь, чтобы он не видел моих эмоций.

И возвращаюсь в комнату, где тихо спит маленькая девочка – та, что за одну ночь перевернула мою жизнь.

Я сажусь на край кровати. Провожу ладонью по темным волосам Иры. Она чуть посапывает. Тишина мягкая. Теплая.

За спиной стоит Тимур. Но он не подходит. Просто стоит, будто боится потревожить.

А я закрываю глаза и выдыхаю.

Да. Моя жизнь изменилась.

И дальше уже не будет «как раньше».